Глава 4-1

(начало книги - здесь)

Черных не принес из дома бутербродов, потому что не нашел в холодильнике ни сыра, ни колбасы, но успел сварить три яйца, еще захватил пару кусков хлеба и соленый огурец, сейчас он и прикончил свой обед и налил из термоса стакан крепкого чаю. Он разулся, забросил на стол ноги, подложив для удобства, чтобы голени не терлись о край, толстый том сочинений Владимира Ильича Ленина. Черных смотрел в потолок и думал, что дело продвигается неплохо, в списке выживших морских пехотинцев есть персонажи, которыми пора бы заняться, но за ежедневной суетой руки не доходят. Он дотянулся рукой до тонкой папки, лежавшей на углу. 

Вот взять хотя бы этого типа - Петрова Николая Ивановича, бывшего прапорщика, снайпера. Во время той заварухи был ранен в грудь, осколком зацепило верхнюю долю правого легкого, второе ранение в ногу, чуть выше колена, задета бедренная кость, плюс тяжелая контузия. Черт знает, как он вообще с двумя тяжелыми ранениями и контузией, - выкарабкался. С Петровым, когда он пошел на поправку, работали военные контрразведчики, но результатов нет. Этот тип утверждал, что из-за контузии почти ничего не помнит. Все так говорят: не помню. Что ж, проблемы с памятью не исключены, а контузия – это ушиб мозга, от нее и умереть недолго, но Петрову, именно ему, - почему-то верить не хочется… 

Живет в Москве, благополучная семья,  двое детей. Супруг заведует секцией в комиссионном магазине, отдел бытовой электроники. К нему в доверие втерся один стукач, спекулянт и скупщик валюты в своих донесениях указывает, что Петров иногда покупает аудио аппаратуру у несознательных граждан, вернувшихся из-за границы, и перепродает барыгам, действует очень осторожно, за руку поймать трудно. 

В разговорах не вспоминает о военном прошлом, будто боится тех лет, контактов с бывшими сослуживцами не поддерживает. Молчаливый, вежливый, пьет немного, дорожит семейными отношениями. Большой любитель чтения, собирает книги, но не тот ширпотреб, что можно купить в магазине, если сдашь в пункт вторсырья двадцать килограмм макулатуры и получишь талон с печатью и тогда сможешь отовариться романами Дюма отца, историческими опусами Лажечникова или рассказами Василия Шукшина. Петров разборчив, достает через спекулянтов раритетные дореволюционные издания «Академии», книги с автографами классиков, говорят, есть автографы Есенина и даже Ахматовой. 

Впрочем, эти подробности станут известны совсем скоро, после обыска. Жена – тоже в торговле, заведут магазином «овощи – фрукты», в противоправных действиях не замечена, - точнее, - пока не замечена. К ней комитетчики не приглядывались. Черных полистал дело Петрова, вытащил из конверта несколько фотографий: статный высокий мужчина с правильными чертами лица, волосы волнистые, черные с проседью, густые усы, бакенбарды. Хорошо одет, держит спину прямой, заметна военная выправка. Ни на одной из фотографий он не улыбается, лицо вечно задумчивое, взгляд обращен не на окружающий мир, а собственную темную душу. 

В свое время на допросах в контрразведке Петрову настойчиво предлагали стать нештатным осведомителем, но он отказался под надуманным предлогом, дескать, плохая память, слишком рассеян после контузии, не могу ни на чем сосредоточиться. Рассеянные люди с плохой памятью книг не собирают, - на кой черт им эти книги, если голова дырявая. Наверняка он что-то знает, что-то помнит, но что знает, что помнит? 

Рядом с фамилией Петрова, вырос вопросительный знак. Черных минуту подумал и перечеркнул вопрос. Этот оценщик крутится в своей комиссионке, в бойком месте, куда пачками заходят разные темные личности, фарцовщики, валютчики, где бывают иностранцы. С виду он тихий, молчаливый, но это на людях, а под рюмку в компании язык наверняка развязывается, все бывшие вояки обожают в тесной компании травить байки о своих геройствах, о подвигах, - без этого никак. Да, с Петровым пора разобраться, и чем скорее, тем лучше. 

 *    *    *

Черных поднял трубку, вызвал Ильина, бросил на стол фотографии Николая Петрова.

- Слушай, сегодня же пятница? – спросил Черных. 

- Хочешь где-нибудь посидеть? Я одно место недавно открыл, - кабак в районе Чистых прудов. Недорого. 

- С этим успеется. Вот фотографии, полюбуйся, наш кадр. Симпатичный мужчина. Положительные характеристики. Работает в комиссионке, недалеко от Колхозной площади. Импортная бытовая аппаратура. Чтобы попасть туда на работу, хотя бы учеником продавца, люди большие взятки дают.

- Я смотрел его дело, - кивнул Ильин. – За ним уже месяц приглядывают, нет результатов.

- С Петровым надо прямо сейчас ясность внести. Мне нужны четыре толковых оперативника на двух машинах. Там пивная в двух шагах от магазина. Пестрая публика собирается: кидалы, жулье, фарца. И наш герой туда заходит, именно по пятницам после работы, выпьет водочки грамм двести и пивком залакирует. Короче, мы его сегодня прихватим и доставим в двадцать второе отделение милиции, оно ближнее. Надо позвонить ментам, чтобы были на стреме. Пусть выходные Петров посидит в кандее, а в понедельник допросим и решим, что с ним делать. 

- За что брать будем: хулиганка? Появление в общественном месте в пьяном виде плюс хулиганка?

- Надо что-то посерьезнее подобрать.    

В первых сумерках две машины, неприметная серая «волга» с помятым крылом и вторая «волга», темно-зеленая, остановились возле комиссионного магазина. Шел мокрый снег, но пешеходов было довольно много, дворник в черном ватнике и кепке счищал широкой лопатой серое месиво с тротуара, беззвучно плыли троллейбусы. Дверь в комиссионку почти не закрывалась, несколько сомнительных типов у входа предлагали из-под полы пленки с иностранной музыкой или Высоцким. 

На другой стороне Садового кольца, отделенное от тротуара коваными прутьями ограды, зеленоватой подковой изогнулось старинное здание института Склифосовского, двухэтажное, с белыми колонами возле парадного подъезда, капителями и портиками, высоким полукруглым куполом. Окна темные, только в дальнем конце тускло светились два окошка. Черных, сидевший на заднем диване, за водителем, задумчиво смотрел на этот купол, колонны и темные окна, и грустно улыбался самому себе, будто что-то приятное вспомнилось. 

- Когда-то в этом кефирном заведении из меня пулю вытаскивали, - сказал он. – Вся операция заняла каких-то полчаса.  

- Это когда  было? – спросил Ильин. 

- Давно. Тебя еще к нам не перевели. Я сам был молодым парнем, служил в управлении по Москве и Московской области. Под утро оперативники обложили один частный домишко на окраине, чтобы упаковать двух типов, ну, по подозрению в валютных операциях. Вламываемся в дом, темнотища. А они начинают  шмалять из двух стволов, пуля прошила трухлявую стену, была уже на излете. Попала мне в предплечье и застряла между лучевой и локтевой костью.

- Повезло, - сказал водитель, немолодой дядька в черной кепке. – Хотя… Все равно приятного мало.

- Да уж… Полежал я пару дней в Склифе, - скука смертная. Повеситься можно. От нечего делать познакомился с молодой врачихой, интерном. Она брала ночные дежурства, за них платят двойную ставку. В ординаторской, стоял широкий диван, а на двери два замка. Помню, диван скрипел громко, а постельное белье было свежее, накрахмаленное. Она меня быстро окрутила, и я после всего пережитого, не приходя в сознание, оказался в загсе. С золотым кольцом на пальце. Последствия ранения до сих пор сказываются...

- К непогоде рука болит? – спросил водитель. 

- Рука давно зажила. А эта сучка, бывшая жена, до сих пор на меня анонимки пишет, хотя мы давно развелись. Господи, как быстро женщины меняются. Где те хрупкие милые девочки, которых мы когда-то любили… Уж лучше бы кого другого та пуля зацепила.

Из «волги», стоявшей впереди, вылезли двое оперативников в штатском, значит, от третьего опера, толкавшегося в магазине, поступило сообщение, что Петров, закончил смену и скоро выходит. Молча просидели еще четверть часа, зажглись фонари, Ильин иногда поглядывал на часы, прикидывая, успеют ли они поужинать в ресторане, - и тяжело вздыхал.

- Вон наш мальчонка, - сказал он. – Выходит.

Черных увидел, высокого широкоплечего мужчину в клетчатой кепке, человек поднял лицо к темному небу, будто хотел увидеть луну, огляделся по сторонам. Видимо, в эту минуту решал, куда направить стопы, пить пиво в такую непогодь не сильно тянет. Он думал три секунды и зашагал не к станции метро «Колхозная площадь», а в обратном направлении, к пивной. Не сговариваясь, Ильин и Черных оказались на тротуаре, пошли следом, впереди них маячили два оперативника. Третий опер уже забежал далеко вперед, повернулся и двинул навстречу Петрову. Тот дошел до угла дома, остановился на кромке тротуара, дожидаясь, когда проедет грузовик. Шагнул вперед, из-за машины выскочил третий опер, он плечом с силой въехал Петрову в грудь, тот не ожидал столкновения, пошатнулся и отступил на шаг.

- Ты что, козел, по сторонам не смотришь? – крикнул опер. – Куда прешь, деревня? 

Петров что-то ответил, оперативник покрыл его матом.         

- Какое на хрен «извини», ты мне ключицу сломал. В Москву за колбасой приехал, а мозги в колхозе забыл? Придурок…

Сцена разворачивалась на проезжей части улицы, остановилась машина, водитель посигналил двумя короткими гудками, но никто не посмотрел в его сторону. Опер шагнул к Петрову, выбросил вперед прямую ногу, норовя попасть в пах, Петров увернулся, наклонил корпус, ухватил опера за лодыжку, дернул на себя и повернул. Опер вскрикнул от боли, упал на асфальт, больно ударившись затылком. Сзади налетели два оперативника, повисли на плечах, стали заламывать руки. Это были крупные парни, знавшие толк в рукопашном бою, но Петров расшвырял их как щенков. 

Один из нападавших оказался на капоте повернувшей в переулок машины, сполз вниз, мягким местом на асфальт, в жижу из снега и грязи. Второй нападавший рухнул у бордюрного камня, но быстро поднялся, выхватил из-под полы плаща продолговатый предмет, хотел ударить по затылку Петрова, но схлопотал ногой в живот и снова отлетел к тротуару. Не сговариваясь, Ильин и Черных бросились вперед. Ильин сразу налетел на кулак, но устоял на ногах, отступил, снова пошел вперед, выставив левое плечо и согнув для прицельного удара правую руку. Где-то близко завизжала женщина в бордовом пальто и вязаной лохматой шапке, другая женщина, не разобравшись, что к чему, пронзительно закричала: тут человека грабят, - и побежала куда-то в темноту переулка. 

Черных захватил руку Петрова, провел болевой прием, но в ответ получил удар под ребра, кажется, били не кулаком, а кувалдой. Оглушенный болью, Черных вырвал руку, отступил. На плечах Петрова уже висели два оперативника, один из них все-таки изловчился и сумел садануть противника по затылку чем-то тяжелым. Другой ударил кулаком в лицо, постарался выполнить подсечку, но Петров, согнулся и борцовским приемом бросил опера через бедро. Черных снова рванул вперед, в горячке драки забыв приемы самбо, он старался просто дотянуться до физиономии этого отвратительного типа, чтобы впечатать в нее кулак, и таки дотянулся, ударил, но почему-то в следующую секунду оказался спиной на асфальте, в луже. Перед ним было белое небо, на лицо падали крупные водянистые снежинки. 

Дыхание перехватило, из груди рвались наружу хрипы и кашель, он оттолкнулся рукой, с усилием поднялся и увидел на мостовой темный клубок человеческих тел. Кто кого лупил, - не разобрать - эта борьбы проходила в полном молчании, слышны лишь короткие ругательства и сиплое дыхание. И кто знает, сколько бы продолжалась драка и чем кончилась, но самый крупный из оперов сумел подобраться сзади, провести удушающий захват, перекрыл воздух, заломил руку, волоком Петрова оттащили на тротуар, поставили на колени лицом к стене дома, навалившись, дернули руки за спину, надели наручники. 

Петров тяжело дышал, один рукав куртки был вырван, лицо залито кровью, кепка осталась на мостовой. Черных, которого переполняла злоба и горечь от неудачной борьбы, от испорченной заляпанной грязью одежды, подошел сзади, навернул кулаком по уху и добавил по затылку. Затем он сделал то, ради чего и был разыгран весь этот спектакль, все представление, превратившееся в гнусный отвратительный мордобой: Черных выгреб из своего кармана горсть патронов девятого калибра и ссыпал их в карман Петрова. Дойти до машины задержанный не смог, его подхватили под локти, довели, засунули на заднее сидение. Залезли оперативники, крепко сжав с обеих сторон, машина рванулась с места.

В отделении милиции Черных отпустил оперативников и водителей, в присутствии понятых, - случайных прохожих с улицы, - провели личный обыск Петрова, изъяли двенадцать боевых патронов. Дежурный милиционер, стараясь не задерживать чекистов ни на минуту, быстро строчил протоколы. Черных возился с перепачканной одеждой и стращал Петрова долгим тюремным сроком за неподчинение сотрудникам правоохранительных органов и хранение боеприпасов. Перед уходом приказал старшему по званию милиционеру отправить Петрова в камеру, подвальную, самую холодную, - и не выпускать оттуда до понедельника. 

Личный обыск и вся эта протокольная возня заняла часа полтора, в ресторан они не успели. Дворами вышли на Проспект Мира, Ильин сел на троллейбус, сказал, что ему надо в «Детский мир», купить на день рождение любимому племяннику, пионеру, сборную модель самолета, - дал слово, надо выполнять. Черных в сказку о племяннике пионере не поверил, но спорить не стал, только рукой махнул. И правильно, что не поверил, Ильин вышел из троллейбуса через две остановки и направился к интересной женщине, молодой вдове, которая жила неподалеку и давно звала в гости, - в это время она уже вернулась с работы, а не выпитая бутылка коньяка у нее еще с прошлого раза осталась. 

Черных поймал такси, водитель, мордастый дядька, сказал, что ехать далеко и, главное, смена скоро заканчивается, он готов подбросить пассажира, - но придется накинуть хотя бы пятерку сверху. Черных, злой на весь мир, занял переднее сидение и с добродушной улыбкой ответил, что деньги не проблема, добавит, сколько надо. Когда приехали, он полез за пазуху, неторопливо раскрыл удостоверение майора КГБ и пообещал таксисту не пять рублей сверху, а пять лет лагерей по сто сорок седьмой статье, - за вымогательство.

(Продолжение здесь)