Колобок ушел и от лисы.

Правда, — не без труда, и — не сам.

Рыжая плутовка, считай, убаюкала его сладковато-маслянистыми, умилительно-ласковыми словами обращений и предобрейшей интонацией, когда Колобок, — сообразив что к чему, — дал дёру.

Лиса почти нагнала наш аппетино-румяный шарик, когда что-то остановило её, и, — развернув в воздухе, — заставило отпрянуть назад.

— Уф-ф-ф!..

Колобок сел на землю, и, — еще не веря своему счастью, — весь потный, желая только передохнуть и успокоиться, — добрел до кустов жимолости, и чуть не уткнулся носом в крутой конский круп.

В крупе, точнее, — в верхней части бедра, — торчала стрела.

Колобок обомлел: в зарослях жимолости лежал, вытянув ноги, кентавр Хирон.

— Од-на-ко-о-о-о!.. – пробормотал Колобок, и, — еще не придя толком в себя, — удивленно воскликнул: — Слушай, грека, как ты оказался в наших лесах!?

— А-а-а, торопыжка и хвастун, ты, оказывается, еще и нахаленок! Во-первых, где твое «здравствуйте»? Во-вторых, при первой встрече принято говорить тихо, нараспев. И, в-третьих, ты уверен, что я грека?..

Хирон произнес тираду и даже не обернулся.

Он лежал на боку с закрытыми глазами, и, глубоко вдыхая запах цветущей жимолости, тем же тоном продолжил:

— Ну, что, на вкусненькое охотников хватает!?

Колобок, сглотнув горькую от быстрого бега слюну и, переведя дыхание, согласно кивнул.

Хотя, что такое кивок хлебного шарика?..

Он только качнул своей сущностью — телом-головою-телом.

— От всех, стало быть, убежал?..

Хирон продолжал говорить с закрытыми глазами:

— И — даже от лисы!?

Колобок снова качнул телом-головою-телом, и, — уже тише, — повторил:

— Как ты оказался в наших лесах?

— Заблудился, однако!..

До этого твердый, — почти назидательный, — тон Хирона прозвучал вдруг неожиданно мягко:

–– Понимаешь, кроха, заблудился… Жизнь — какая-то чудная: везде сплошные заборы, даже там, где их никогда не было, а ту-пи-ко-о-о-о-ов — мама не горюй!..

Кентавр подобрал под себя ноги, с глубоким вздохом переместив на них тело, тихо подытожил последствия старого ранения:

— Стрела, видать, отравленная: в глазах рябит, мозги плывут…

— Может быть, может быть…

Колобок напряг память:

— Твой лепший друг Геракл, как утверждают мифы, бывал у нас пару раз. Не за ним ли, случаем, идешь?.. Где столько лет скитался?

— Искал свой кров...

Хирон снова лег на бок, и, закрыв глаза, вытянув ноги, одновременно выгнул грудь и спину, и, потянув позвоночник, поморщился, потревожив рану, и снова стал вдыхать полной грудью запах цветущей жимолости.

— Сейчас, мой хороший, приведём в норму дыхание, успокоим нервы и будем думать, что делать. Ты, собственно, куда путь держишь?

— Да вот, катился куда катится, получается, — не туда…

Честно признался Колобок.

— И я о том же!

Хирон некоторое время подумав, продолжил:

— Столько лет ищу свой кров, столько лет!.. И все годы, — один и тот же странный и прекрасный сон!

Хирон перевел дыхание и, обняв руками голову, почти простонал:

— Сон сплошного времени или время сплошного сна! Бегу по широкой, необъятной степи, бегу... Надышаться не могу. Море солнца. Дрожит и колышется волна лёгкого марева над дивной гладью ковыля и полыни… Гулкий, дробный, топот табуна. Радостное ржание. Волнительный всхрап. И — рядом — кобылица в соку... И торчит у меня не эта дрянь времени!

Хирон кивнул на стрелу в бедре.

— Да, да...

Колобок — речетативом — не столько прочитал, сколько пропел:

Коней табун, людьми одетый,
Бежит назад, увидев море.
И моря страх, ему нет сметы,
Неодолимей детской кори.¹

— Может, грека… Нет, ты не грека!

Колобок задумался и продолжил:

—Как бы точнее-то?.. Может, так: греки наделили в своей фантазии двуединым обликом обыкновенных всадников, увидев за ойкуменой или у ойкумены наших скифов, прибывших с дарами, а, может, за дарами?..

И вдруг прозрел:

— Боже!..

В сильном волнении Колобок сжал верхнюю часть тела-головы-тела:

— Сколько переселений душ, сколько переносов сознаний сам испытал, пока стал выражением румяного шарика хлеба!..

От сжатия у него из левого уха выскользнул гибкий смартфон.

— Надо же, чуть не уронил последний визг высоких технологий!

Отработанным движением Колобок включил аппарат, нашел сохраненную закладку, ткнул в нужную строку, и, обновив данные, воскликнул:

— Мо-ло-де-е-е-ец!.. Сотворил, стоя спиной к воротам, чудо-гол!.. Извини, дядьку, за океаном — финал крупного хоккейного турнира и очень симпатичный мне левый крайний нападающий с правым хватом клюшки и номером восемь на джерси — победную точку поставил.

— За океаном? То есть — на той стороне Земли?

Хирон показал пальцем под ноги и полуспросил:

— Сейчас. Но — не здесь?..

— Не здесь…

Ответил еще возбужденный Колобок:

— Но — только что!

–– Значит…

Хирон в раздумье потер висок:

— Стало быть, люди научились сжимать время и пространство?!

— Можно и так сказать.

До этого возбужденный Колобок ответил почти равнодушно, а в оценке как бы знакового явления жизни оказался более чем строг:

— Богами от этого не стали, а сжатие времени и пространства не приблизило счастье ни на йоту.

— На глазах растешь! — улыбнулся Хирон.

— Мое детство, как известно, оборвалось рано, а в новой сказке — иная реальность, вот и спешу вписаться в нее, — отбился Колобок.

И объяснил кентавру метаморфозы, которые произошли в нем:

— Тебе, — учителю и врачу, — известно: мы же с детства растем сообразительными.

И без всякой подготовки поставил вопрос ребром:

— А где, дядьку, мораль?

— В тумане становления!

Отшутился Хирон.

И, понимая, что от него ждут не этого, взял Колобка на руки.

— Родной мой торопыжка!

Хирон приподнял хлебный шар до уровня глаз, и, покачивая, как ребенка, ответил на вопрос:

— Ты — редчайший дар. Вырастить и сохранить тебя может разве что один человек из ста, и, наверное, — только трое из ста, — сотворить закваску, замесить и выдержать тесто, и — только затем! — испечь, а нужен ты, — к гадалке не ходи! — три раза на дню.

И с грустью констатировал:

— С тобой всё понятно. Со мной — сложнее… Истинный православный мусульманин с буддистским уклоном и при том — немного индуист и синтоист в придачу — кому нужен я в мире безучастно-глухих, высоких заборов!?

— П-п-п… П-п-повтори! Я — н-н-не запомнил!..

Колобок от волнения стал заикаться.

Хирон, нехотя, но повторил.

Колобок, переварив услышанное, заключил:

— В мире фантазий ты — самое красивое и гармоничное сочетание человеческого в животном и животного в человеке. Понимаю: ты боишься заборов отчуждения и многих уже — очевидных — примеров одичания… Грустно, конечно, грустно… Но, думаю, возможности формирования новых смыслов не утратятся никогда!

— Халва моей души, шербет моего сердца, услада моих сокровенных желаний, как был ребенком, так им и остался!

Хирон прижал Колобка к груди и ответил на его посылы:

— Наши мечты и потребности находятся в сфере деятельности и ответственности многих и многих Гудвинов, может, не столь уж и великих и, надо полагать, не таких уж и Ужасных; они, отдадим должное, не обязуют всех носить розовые очки.

И принял решение:

— Отдышались?.. Пора в путь-дорогу!

Они поднимались в гору.

Кентавр, хромая, нес Колобка.

А какой дальний путь без дорожной песни?

Уютно угнездившись на руках кентавра, Колобок вполголоса выводил давние, но не затертые слова:

Ах, только бы тройка не сбилась бы с круга,

не смолк бубенец под дугой...

Две вечных подруги –– любовь и разлука ––

не ходят одна без другой.²

Потом он заснул.

Тогда и раздался голос стрелы:

— Удали меня! — тихо попросила она.

Встретив непонимающий взгляд кентавра, повторила:

— Удали! Врач для того и живет, чтобы устранять боль.

— А если я потеряю от этого чувствительность? — озадачился кентавр.

— Боль, — ясное дело, — убедительный аргумент проявления жизни, но тебе бесчувственность не грозит, — заметила стрела.

…После тяжелой операции, когда, истекая кровью и почти теряя сознание, кентавр удалил из бедра стрелу времени, он, словно сквозь ватный тампон, услышал предательское:

— Учти: мы не расстались, я попаду в тебя еще не раз и достану даже в звездолете на пути к новой планете по самым значимым параметрам похожей на Землю!

Хорошо, Колобок не слышал этого.

Он и не почувствовал, что снова оказался в руках кентавра, и только улыбнулся сквозь сон свету в родном окошке, и, едва размыкая губы, прошептал:

— Когда мы придём к дедушке и бабушке?

…Кентавр, боясь разбудить его, шел тихо, осторожно.

Нес хлебный шарик, как несут, боясь расплескать, сосуды.

Нес, прижав его к груди.

Нес, как ребенка.

Нес и нянькал.

И понял, почему прилип к еще вчерашнему хвастунишке.

Метаморфорзы румяного вкусняшки вернули ему ощущение первородно-идеального начала, в котором кроется принятие радости жизни, а принятие радости жизни вынуло из сердца давнюю-давнюю, но не забытую, почти вечную колыбельную-предупреждение: «Баю-баюшки-баю, не ложися на краю…»

...Наши герои, как вы понимаете, дошли до дома дедушки и бабушки.

Осторожно и аккуратно открыв створки окна, кентавр положил спящего Колобка на подоконник, и, чтобы румяный малыш снова не укатился куда-либо, — также осторожно и аккуратно, — прикрыл створки.

И — застыл.

Застыл от восторга изумления линиями рельефов всех окон человеческого жилья; восхитился до глубины души выразительностью выемчато-выпуклых и плоских фигур ритмичных повторов орнамента; полюбовался навершием в виде контурных вырезов двух, — обращенных друг к другу, — соловьёв с раскрытыми клювиками, и непроизвольно прикоснулся рукой красоты растительного узора прорезных ветвей и листьев нижней части оконных наличников.

Именно увиденное заставило его несколько раз обойти дом дедушки и бабушки.

Врач и учитель проникся продуманными пропорциями и сочетаниями горизонтальных и вертикальных элементов жесткости, запомнил характерные особенности выступов внутренней планировки, обратил внимание на важнейшие вспомогательные детали деревянного рубленного бревенчатого дома.

И — понял: он нашёл образец своих желаний и долгих поисков.

И, — отсчитав сто шагов, — обозначил вешками место фундамента будущего жилья, и — удивился: за недолгое время тех самых шагов он — преобразился.

«А что ты хотел?» — спросил он себя, и сам же ответил: «Уже тысячи лет известно: миф и сказка — очеловечивают вся и всё. Вся и всё!.. Сейчас же важнее вот что... Дедушка и бабушка, понятное дело, — спросят: «А как, милок, тебя зовут?» и, чтобы диалог состоялся, снимая естественную и оправданную с их стороны настороженность, заранее продуманный ответ произнёс вслух: «Зовут меня Харитон³. Ещё вчера — врач. Человек я — не склочный. Со временем мы подружимся, и, — верю, — всё будет хорошо».

Да, конечно, конечно!..

Он обязательно узнает у дедушки как сделать красивые наличники.

Обязательно узнает!

Галим ШАГРАЕВ

Май, август-октябрь 2013 —

июнь-июль 2026 гг.

____________

¹ Велимир Хлебников, «Мои походы», 1919-1920 гг.

² Булат Окуджава, «Дорожная», 1982 г.

³Харитон — от древнегреч. «харис» — радость, милость, благодать.

Добавляйте CСб в свои источники дзен