Глава 8-4

(начало книги - здесь)

Кольцов провел на съемной квартире четыре дня. Днем он вышел за сигаретами, сел на трамвай, бросил в кассу три копейки и оторвал билет, ехал полчаса, вышел и позвонил по домашнему телефону Алевтины, десять длинных гудков, никто не брал трубку. Ясно было, что Аля уехала, она должна была успеть, уйти у них из-под носа, - и она ушла, но все равно сердце щемило, эта неизвестность хуже всего. Он звонил по этому телефону уже четвертый день, выбирая телефоны автоматы в разных концах города, трубку не поднимали. 

Он вышел из будки, дождался автобуса и поехал в другую сторону, к центру. Коротая время, побродил по Невскому, свернул в переулок, наткнулся на телефонную будку и позвонил еще раз. После третьего сигнала трубку взял мужчина, Кольцов успел обмотать мембрану шарфом и немного изменить голос. Он поздоровался и спросил, дома ли Крылова. Мужчина сказал, что хозяев квартиры до вечера не будет, сам он брат Попова, а кто на проводе? 

- Я большой, ну, пациент Алевтины Леонидовны, - ответил Кольцов. – Она обещала выписать направление. Ну, на исследование грыжи.  

Он извинился, попрощался и положил трубку, хотя мужчина нацелился на долгий разговор, - гэбешникам надо определить место откуда он звонит, а за полторы минуты, вряд ли получится. Даже если автомат засекли, можно уходить спокойно, не бежать, - когда приедут, он будет уже далеко. Где Алевтина и что с ней? Этот вопрос он задавал себе сто раз на дню. И отвечал: она ушла, ее не взяли. 

Он вернулся, включил телевизор, передавали репортаж из Армении. Штабели продолговатых наспех сколоченных ящиков, которые использовали вместо гробов, трупы, сложенные в ряд и наспех прикрытые какими-то тряпками, толпы беженцев, бредущих неизвестно куда, горят костры, дома, лежащие в  руинах, в нагромождениях кирпича и бетона копаются люди, гражданские и солдаты в ватниках и серых шапках, хотя ясно всем, - живых уже не найти, - ночи холодные, нет воды. Ереван пострадал не сильно, но два города, стерты с лица земли, там выживших по пальцам считать. 

Кольцов выключил звук телевизора, стал терзать радиоприемник, сквозь шум глушилок прорывался «Голос Америки», цифры погибших, которые называли, казались астрономическими, - более ста тысяч погибших, это по оптимистическим подсчетам, на самом деле жертв гораздо больше, возможно – двести тысяч. Черных думал, что Сурен Погосян, - про себя он называл капитана его новым именем, - наверняка спасся, он вообще фартовый. Но все могло обернуться по-другому, капитан получил травму, перелом или что еще, остался без документов и денег, надолго застрял в одном из полевых госпиталей, оттуда надо еще выбраться… 

Но как он попадет в Ленинград, когда в Армении почти не осталось дорог, ни автомобильных, ни железки… Телеграмму и письмо до востребования он должен был получить, письмо ушло раньше телеграммы. Возможно, он сразу сорвался с места и поехал в Питер, не зная, что ждет в пути, - и теперь он где-то близко. 

Судно уходит через две недели, еще остается возможность сдать документы в отдел кадров и успеть. Остаются вакансии на две должности, - уборщика и дневального. Из Москвы из Министерства морского флота в отдел кадров Балтийского пароходства звонили, предупреждали, что люди вот-вот подъедут, места для них надо сохранить. Но день шел за днем, - никто не приезжал. 

Когда в дверь позвонили, - три коротких сигнала и два длинных, он взял молоток и вышел в прихожую, надел куртку. Если его выследили гэбэшники, еще остается шанс, - он может запереться в комнате, там хороший замок и прочная дверь, высадить окно и прыгнуть с третьего этажа на крыши гаражей, он уйдет переулками, запутает следы… Есть второй вариант, - черная лестница. Он посмотрел в глазок, за дверью густой полумрак, гость - мужчина среднего роста с худым, заросшим щетиной лицом, на голове кепка, на плече лямка рюкзака или дорожной сумки. Господи, это же Костя Бондарь… Кольцов распахнул дверь, Бондарь смотрел на него удивленно, будто видел первый раз. 

- А ты изменился, прапор, - сказал он, шагнул вперед и обнял Кольцова за плечи. – Но узнать еще можно. 

Устроившись на кухне, Бондарь рассказал, что, получив письмо и телеграмму, он долго решал, ехать ли в Питер, в Одессе он прожил последние полтора года, работал в порту учетчиком. Одно время даже жениться собирался, - но не сложилось. За девять лет его не тронули, правда, дважды менял документы, долго не жил в одном месте. Но эта история мало по малу стала забываться. Он думал, что сейчас, когда в стране такие события, родная КПСС трясется и уже готова рассыпаться, - гэбешникам не до него, но все наоборот. 

Прочитав короткое письмецо раз десять, он ночь не спал, решая, остаться или снова пойти в бега, но ничего не придумал, уезжать из Одессы не хотелось. Он достал из тайника скопленные деньги, поменял их у валютчиков на доллары, и держал при себе, за подкладкой пальто. А когда заметил слежку, зашел в кафе, посидел там, пошел в туалет, а вышел через черный ход, на соседней улице поймал такси и доехал до автобусной станции, так началось его путешествие в Питер. До места он добирался не по прямой, а на перекладных, по кружным дорогам, потому что прямая линия, - это короткая дорога в тюрьму, а не на волю, путешествие оказалось долгим. 

Он ехал на попутных грузовиках, в товарном вагоне, автобусе. По дороге завернул к подруге, которую не видел год, просто не смог проехать мимо. Погостил три дня, ранним утром вылез из-под пуховой перины, было чертовски холодно, он пришел на автобусную станцию и отправился дальше. Последние две ночи он почти не смыкал глаз, все казалось, появятся парни в штатском – и привет, везение кончилось. Бондарь наскоро перекусил, помылся в ванной, снова оделся, даже пальто натянул, хоть было жарко, лег на диван и тут же заснул. 

 *    *    *

Через два дня в мутных сумерках наступающего утра в дверь позвонили, как договаривались, - три коротких и два длинных, Кольцов вытащил из-под подушки молоток и нож, вскочил на ноги, он тоже спал в одежде и башмаках, если что, не надо будет путаться с тряпками. Бондарь распахнул окно, глянул вниз, далеко ли лететь до крыши гаража. Снова позвонили, Кольцов прокрался в прихожую, посмотрел в глазок. В подъезде днем и ночью горела тусклая лампочка, завешанная паутиной, она была за спиной мужчины, стоявшего перед дверью, - ничего не разглядеть, только темный контур фигуры. 

Человек услышал скрип половицы за дверью, вынул зажигалку, крутанул колесико, осветив на пару секунд свое лицо, - Сурен. Кольцов повернул замок, рванул дверь на себя. Через четверть часа они устроились за столом на кухне, открыли консервы и наскоро позавтракали. Сурен устал, потемнел лицом, стала заметна седина. Разговор, которого Кольцов так ждал, шел вяло. О прежней жизни в Ереване Сурен говорил скупо, по дороге сюда в Армении, он таких видов навидался, что рассказывать об этом можно только после стакана водки. А пить нельзя, скоро идти в пароходство.  

Сурен постоял под душем, побрился, почистил щеткой брюки и пальто, подхватил свой акушерский чемоданчик и вернулся, когда стемнело. В пароходстве приняли его документы, он получил должность уборщика на сухогрузе «Академик Виноградов», через неделю судно уходит на Кубу, делает стоянки в нескольких европейских портах, там что-то выгружает, что-то грузит и идет дальше. 

Этим вечером Сурена снова не тянуло на разговоры. Кольцов спросил: как ты добрался? Он ответил как есть: на машине, скорее всего ворованной, которую достал в Грузии, с перебитыми номерами и новой табличкой. Сейчас синий «жигуль» стоит в соседнем переулке, поэтому не нужно ездить на метро и трамваях. По дороге в Ленинград Сурена не останавливали гаишники, не лезли под капот? Сурен впервые улыбнулся и ответил: у меня было столько денег, что никакие гаишники не могли меня задержать, с этими деньгами я бы проехал даже через линию фронта, если бы такая была. Он посидел перед телевизором, лег на раскладушку и уснул до того, как выключили свет. 

Поднялся рано, долго возился в ванной, на кухне курил и пил крепкий чай. Около девяти он ушел, сказал, что сначала он зайдет в отдел кадров пароходства, затем на Главпочтамт, после обеда заказан телефонный разговор с Арменией, вернется он во второй половине дня. Он пришел поздно вечером, принес за пазухой две бутылки водки. Он положил на стол синее удостоверение – это пропуск в порт с его фотографией, - первый раз Сурен улыбался. 

Когда сели на кухне рассказал, что у него есть любимая женщина, во время землетрясения у нее было сломано бедро, Сурен набрал кучу телефонов, нужных и ненужных, он звонил в Армению почти каждый день, искал ее везде, но нашел только сегодня, случайно. Из военного госпиталя, где все было переполнено, кровати стояли в коридорах, на лестничных площадках, едва ли не на потолке, ее перевели в небольшую больницу, рядом озеро Севан, его видно из окна. 

Лена лежачая больная, но главный врач оказался хорошим парнем. Кровать Лены передвинули в коридор, туда дотягивался телефонный провод из кабинета. Они говорили всего десять минут, но главное сказано, решено. Возвращаться Лене некуда, поэтому она переедет в Ленинград, Сурен через близкого приятеля передаст деньги, сколько надо, даже в сто раз больше. Она ни в чем не будет нуждаться, снимет квартиру и будет ждать известий от Сурена, он придумает, как вытащить ее из этой помойки. Может быть, для этого Лене потребуется поступить на работу куда-нибудь в райком партии, хоть уборщицей, стать членом КПСС, продать душу дьяволу, но Сурен готов ждать долго, хоть всю жизнь. 

А ему самому, как ни странно, суждено стать уборщиком на сухогрузе «Академик Виноградов», должность неплохая, только название не очень симпатичное – уборщик. В отделе кадров объяснили, что каждый день в море, океане, чужом порту будет оплачиваться валютой – шестьдесят восемь американских центов в сутки, накопленная валюта будет храниться у первого помощника капитана, Сурен сможет получить доллары, когда сойдет на берег в любом порту капиталистического государства. Но если, - такое случается редко, - он не потратит всю валюту в зарубежных портах, - ничего страшного, по возвращении в Ленинград все тот же помощник капитана выдаст так называемые боны, вроде сертификатов, на которых отовариваются в «Альбатросе». 

Плюс зарплата в рублях начнет капать, - эти деньги не будут лишними, когда он прибудет в Ленинград, тогда соберется весьма приличная сумма, - так объяснили в пароходстве, он сможет купить кухонный гарнитур, а ковер из-за границы привезет, любой, какой захочет, товарищи из команды покажут, где покупать бытовую электронику и ковры. Впрочем, в личном деле есть запись, что уборщик во время работы во Владивостоке ходил за границу, в основном в Японию и братскую Северную Корею, так что порядки ему в общем и целом известны. 

Сурен засмеялся хриплым простуженным смехом, похожим на лай собаки, и долго не мог успокоиться. Он открыл акушерский саквояж, который весь день таскал с собой, и выложил на стол несколько пачек долларов, - перехваченных аптечными резинками. Кольцов глянул на деньги и отвернулся, будто увидит что-то непристойное, Бондарь присвистнул, взял пачку пятидесятидолларовых банкнот и стал вертеть в руках.  

- Мне предлагают шестьдесят восемь центов в день, - снова засмеялся Сурен. – Господи… 

- С такими деньгами я бы тут остался, - сказал Бондарь. – Купил бы у гэбэшников свободу. А на сдачу, - всех красавиц Советского Союза. Ну, для начала хотя бы ленинградских. Жаль, свобода не продается. Ну, пока не продается. А в будущем, ну, наши потомки доживут до того светлого часа, когда на деньги можно будет все купить… Жизнь, свободу, любую женщину. Откуда такие деньжищи?

- У меня отец был ювелиром. Дядька ювелир. Это наследство. 

- Да, почему у меня папа не ювелир, - Бондарь шуршал банкнотами и не мог выпустить пачку из рук. – Да, мой родитель выбрал не ту работу. И вот теперь я держу в руках чужие деньги, не свои.  

Кольцов не слушал, он смотрел в темный квадрат окна, был виден кусок стены дома через двор и единственное окно. Это была кухня, у плиты стояла согбенная старуха, она что-то помешивала в кастрюле.    

- Когда после окончания Шмоньки, ну, школы гражданских моряков, я пошел в первое плавание, то просто ошалел от счастья, - сказал Кольцов. – Мое счастье было таким огромным, необъятным, что я готов был делиться этим богатством со всеми встречными – и счастье от этого только прибывало.

- Это с чего так? – Бондарь смотрел недоверчиво.  

- Прикинь хрен к носу: весь СССР с низу до верху – огромная зона. И порядки тюремные, ну, чуть помягче. Вкалываешь за копейки, жрешь, что придется. Покупка ботинок или шапки – это событие, о нем человек помнит годами. Люди не едят досыта, в большинстве городов, даже крупных, нет мяса, карточная система. Везде стукачество, подхалимаж, вранье… Я уже тогда, в юности, нахлебался этого говна, достало все в корень… Пионерия, этот дрюченый комсомол. И вдруг я, желторотый пацан, оканчиваю за полтора года какое-то морское ПТУ, - и становлюсь свободным человеком. Для меня больше нет зоны. Я хожу за границу как к себе домой. А тот, кто хоть раз побывал в Европе, назад не захочет…

- Чего ж ты не срыгнул, когда мог? – спросил Бондарь.

- Капитан и второй помощник были хорошими людьми. Если бы я остался, их бы с работы поперли, само собой - из партии. Они бы всю жизнь, до пенсии, досиживали на берегу какими-нибудь кладовщиками в портовом складе. Тосковали по холодному океану, по теплым южным морям, по загорелым красавицам. Могли и под суд отдать. Только из-за капитана… Блин…

- Ты ошибся, надо было валить, - сказал Бондарь. – Я в жизни сделал только две ошибки. Первая – пошел служить в морскую пехоту. Вторая ошибка – это то, что я сделал первую ошибку. 

 Они сидели долго, старуха из соседнего дома давно сварила и съела свою картошку с постным маслом, послушала радио и ушла спать, но их кухонное окно светилось до глубокой ночи. Сурен вспомнил старые похабные анекдоты, Бондарь выложил истории, скорее всего, выдуманные, о победах над женщинами, все были неприступными красавицами, гениями чистой красоты, - одна даже с высшим образованием, у другой после смерти мужа осталась машина «жигули», - но Бондарь покорял любые вершины, самые опасные, безнадежные, и никогда подолгу не задерживался на одном месте. 

Он объездил всю страну вдоль и поперек, то ли родился с шилом в заднице, то ли к переездам его подгонял вечный страх. Если бы создатель наделил Бондаря писательским талантом, можно было сварганить книгу под названием «Как выжить в СССР и остаться человеком».    

(Продолжение здесь)