globallookpress.com

Готовя публикацию «Изгои своего отечества», я не собиралась дальше развивать тему собственных неурядиц. Однако после ее выхода в свет посыпалось столько вопросов даже от людей, знавших меня давно и близко, что я решила: сказав «а», нужно иметь смелость сказать и «б». И лучше сделать это самой, во избежание домыслов и кривотолков. Тем более что моя история, хоть и выпадает из разряда заурядных, увы, все же не является чем-то исключительным для современной России, где профессия журналиста с каждым годом все больше напоминает стезю камикадзе. Даже если речь идет не о репортажах из горячих точек или журналистских расследованиях. А если о них? 

Свобода слова

Итак, меня зовут Вероника Вереск. По крайней мере, именно под этим псевдонимом целых 15 лет выходили мои журналистские расследования на страницах таких российских федеральных изданий как «Труд», «Трибуна», «Аргументы недели». Сколько их увидело свет за эти годы? Более 120-ти. Точнее 123 публикации под рубрикой «Расследование», под которыми неизменно и честно стояла подпись Вероника Вереск. Творческий псевдоним, еще в советские времена официально зарегистрированный за мной, как членом Союза журналистов СССР. Потому и Вероника Вереск, а не Вася Пупкин, Петя Зайцев или Дарья Барбарискина. 

Хотите познакомиться поближе, если мы еще не знакомы? Нет ничего проще: зайдите на сайт любой из перечисленных выше газет и наберите в поисковике Вероника Вереск. Или просто загляните на мой новоиспеченный персональный сайт, где я специально для любопытных собрала пока только часть своего журналистского творчества. Пока потому, что сайту всего несколько дней с момента создания. В дальнейшем постараюсь собрать все расследования, вышедшие из под моего пера за последние 15 лет. А вдруг кому-то это нужно! Сказать по правде, даже самой интересно по ним «прочитать» еще раз историю своей страны. 

Так вот за годы работы в российской прессе случалось разное. Чаще всего после очередной громкой публикации звонили в редакцию, угрожая перебить руки-ноги писаке, пристрелить его, как бешеную собаку, прислать казаков и сжечь саму редакцию и вздернуть автора расследования на ближайшей березе... Так было после выхода в свет «Анатомии вседозволенности», «Осады на паях», «Долевого капкана», «Троицкой комбинации» и т.д. После публикации очередного расследования по поводу передела аудио-видео ранка под видом борьбы за авторские права (в чем особенно усердствовали питерские правоохранители, сегодня вознесшиеся на саму вершину российских силовых структур), в редакции появились дяди вполне определенного пошиба с твердым намерением познакомиться с Вероникой Вереск, осмелившейся влезть в сферу их интересов. За серию расследований по этой теме нас с редакцией даже номинировали на некую премию. Притом номинировали именно те, кому мы мешали подмять под себя российский аудио-видео рынок. На церемонию вручения премии мы с моим непосредственным руководителем не пошли. Чем, видимо, несколько продлили свое бренное существование. И таких примеров я могу привести еще не один десяток. 

Пожалуй, самое время сказать спасибо тогдашнему руководству газет, где мне довелось работать, за крепкий надежный тыл. За то, что принимали удар на себя, давая мне возможность спокойно делать свое дело. Я тоже старалась не ударить лицом в грязь, выверяя фактуру до микрона. По крайней мере, на сегодняшний день по моим публикациям не было и нет ни одного иска о защите чести и достоинства. Какой бы скандальной и острой не была тема расследования. 

Хотя бывало и по-другому. Меня приглашали в кабинет руководства и вежливо просили больше не трогать «эту» тему и не рассылать официальные запросы, тревожа покой очередных высоких (палец в поток) инстанций. Понимая, что спорить бесполезно, а отступать я все равно не собираюсь, просто писала заявление на увольнение, уходя в новую редакцию со старой темой и своим не слишком уступчивым характером. 

Случалось, официальные запросы по очередной публикации оборачивались проверкой личности самого автора. Так было после выхода расследования «Кто там кричит «пираты»?», когда в редакцию пожаловал представитель службы собственной безопасности МВД России. Вот только интересовали его не документы, которые легли в основу скандальной статьи, а кто писал, как писал и т.д.

Короче, сплошные издержки профессии, с которыми постоянно сталкивается большинство моих коллег. 

Ну и конечно – постоянные командировки, разъезды: поезда, самолеты и т.д. 

Меня часто спрашивали даже коллеги: не боишься? И я, как сейчас понимаю, весьма самоуверенно отвечала: а чего мне бояться, я ничего не нарушаю, а честно делаю свое дело. 

Оказывается, бояться надо было. Но не того, чего можно было бы ожидать. 

Права человека

Сегодня главное то, что меня, наплевав на все законы, лишили гражданства моей страны (о чем я подробно рассказала в «Изгоях своего отечества»), год продержали в екатерининских конюшнях (где располагается СИЗО-6 в славном городе Коломине) и до сих пор (уже почти полтора года) держат на поводке экстрадиции в Беларусь, где я тоже более 18 лет работала журналистом. Под предлогом того, что в России я скрывалась от уголовного преследования по делу, возбужденному в Минске в июле 1999 года и в очередной раз закрытому за отсутствием состава преступления в июне 2000 года (за месяц до моего отъезда в Россию).

Позвольте мне сегодня не ворошить эту давнюю истории. Во-первых, противно, во вторых сроки давности по тем статьям, которые мне пытались вменить в те приснопамятные времена, уже более пяти лет назад истекли по белорусскому, и более 10 лет - по российскому законодательству. На сегодняшний день истек и максимальный 15-летний срок возможности вообще привлечения к уголовной ответственности по данному делу по законодательству Белоруссии. Однако само дело, как видим, живет и пытается расцвести буйным цветом даже сейчас. 

С чего бы вдруг? У меня и моих коллег, которые хорошо знакомых с тем, как я жила и что делала все эти долгие 15 лет, есть стойкое ощущение, что меня банально заказали. И заказ этот идет именно из моей профессиональной деятельности здесь, в России. Что кто-то, кому я сильно потрепала нервы своими расследованиями, задался целью проучить меня лично, и на моем примере показать всей остальной пишущей братии: для того, чтобы угомонить неудобного журналиста вовсе не надо бегать вокруг него с битой. Как это часто происходит, например, в Саратове, где за последние месяцы были избыты и покалечены сразу двое моих коллег – журналист-антифашист Сергей Вилков и журналист-расследователь Александр Крутов. И даже не стоит «организовывать» повод для «порки», как это было с журналистом Игорем Цагоевым (Кабардино-Балкария), который в 2013-ом году первым оказался на месте убийства ветерана ВОВ и был обвинен в этом злодеянии. Нужно просто найти нужный «крючок» и подвесить его, писаку, как наживку. А дальше пусть его крутят и прессуют те, кому положено. Если что, отвечать им. А ты далеко в стороне можешь без опасений наслаждаться удовольствием от изощренности мести. 

Сразу скажу меня, в отличие от того же Цагоева, не били, не оскорбляли, не пытались на меня давить. Меня просто молча упрятали за решетку, закрыли в четырех стенах и вспоминали о моем существовании только в момент продления сроков содержания под стражей. И то не всегда вовремя. За что 18 августа 2014 года Люберецкая городская прокуратура даже получила частное определение. Зато за решеткой меня все-таки оставили. И, в нарушение всего, сразу на полгода, что в купе с уже проведенным в СИЗО составляло ровно год. 

Именно для этого, уверена, и была кем-то разыграна партия с аннулированием российского гражданства. Поскольку Россия своих граждан не выдает, а я должна была быть вышвырнута из страны, по расчетам организаторов акции, еще летом прошлого года. О чем мне без стеснения говорили прямо в лицо. И ключевым в данном случае (поскольку сроки давности привлечения к уголовной ответственности и по белорусскому, и по российскому законодательству давным-давно истекли) было выбрано обвинение в том, что все 15 лет жизни в России я скрывалась от белорусского правосудия. Это и только это обстоятельство позволяло заинтересованным лицам применить такую правовую норму, как прерывание сроков давности. И раскрутить маховик уголовного преследования по новой. 

То есть, на момент моего ареста целых 14 лет, летая по стране на самолетах и постоянно проходя в аэропортах паспортный контроль, покупая билеты на поезда дальнего следования, где данные паспорта опять же «прогоняются» по специальным базам, сдавая на права в ДПС, тут и там предъявляя паспорт на свою фамилию, я сумела так глубоко законспирироваться, что меня не могли найти силовики целого государства?! Ну, тогда, извините, что это за такая система госбезопасности и правоохранительных органов, если такой злостный преступник, как я, свободно столько времени разгуливал по стране?! Или причина совсем в другом?

Уверена: пока кому-то не понадобилось руками государства «размазать» меня по асфальту, как надоедливую муху, никаких претензий у того же государства ко мне не было. Они возникли в нужный кому-то момент, и в той форме, которая ему была доступна: через работников миграционной службы, коррупционные скандалы в которой происходят с завидной регулярностью. Ведь делся же куда-то из недр этой службы оригинал моего первого российского паспорта, выданного мне в консульском отделе МИД РФ в Минске, который в 2004 году был изъят у меня в паспортном столе отдела Печатники Москвы? Сохранись он в моем личном деле – не было бы проблем с гражданством. Или все-таки были бы?

А вот и еще деталь в пользу данной версии. Из документов, присланных в Генпрокуратуру России из Беларуси, сообщается, что уголовное дело против меня было возбуждено 31 июля 2000 года, и уже 1 августа мне заочно предъявлено обвинительное заключение (удобная, надо признать, форма «общения» с обвиняемым, который о таком повороте событий – ни сном, ни духом: предъявляй, что вздумается, и ни в чем себе не отказывай). Напомню, я уехала из Беларуси 20 июля 2000 года, не имея ни подписки о невыеде, ни каких-либо иных обязательств перед следственными органами этой страны. А слепую ксерокопию обвинительного заключения впервые увидела в коломенском СИЗО. 

Однако главное не в этом. А в том, что согласно именно этому обвинительному заключению, датированному 1 августа 2000 г., предельный 15-летний срок возможного привлечения меня к уголовной ответственности истекал 19 июля 2014 года. Арестовали меня, напомню, 18 февраля того же 2014-го. Времени для возможной экстрадиции, согласитесь, явно маловато. Думаете, проблема? Полно-те!

Потому что вот она – бумаженция, датированная тем же 1 августа 2000 года, в котором зафиксирован, якобы, новый эпизодик моих преступных деяний, который, тем не менее, позволял участникам этой истории продлить этот самый 15-летний срок до 9 июня 2015 года. Ну чем не палочка-выручалочка, и заметьте, не для меня. Почему это постановление не вошло в само обвинительное заключение, являющееся главным документом в любом уголовном деле? И сколько подобных с позволения сказать «документов» может появиться в деле в нужный кому-то момент, остается только догадываться. Это – как удавка на шее пса – накинули и держат. Дернешься, воздух перекроют легко и в любой момент. Видимо, именно на это и делается расчет. 

Мало того, на каком-то этапе истории эффект был практически достигнут. Поначалу она оставалась за пределами гласности потому, что мне было стыдно выносить на суд общественности гору собственного мусора. Поверьте, это очень непросто, публично раздеться донага и в таком виде прогуляться по Красной площади. По крайней мере, для меня. Нет, я не сидела сложа руки. Я пыталась из СИЗО достучаться до Генпрокуратуры России и Уполномоченного по правам человека в РФ Э. Панфиловой. Меня не слышали в упор. Обращение на имя Панфиловой традиционно оказалось в Генпрокуратуре России, которая, видимо для усиления эффекта, запретила мне даже свидания с родными, спокойно получавшими их в бытность дела в Люберецкой городской прокуратуре. Моей 83-летней маме, раз в месяц проделывавшей 800-километровый путь из Минска в Москву, мотавшейся по кабинетам чиновников, это мотивировалось тем, что разрешение на свидание мои близкие должны брать в Беларуси. По этому поводу несказанно удивлялся уже начальник коломенского СИЗО: кто такой для меня какой-то следователь из Беларуси! Как бы то ни было, а практически девять месяцев из года пребывания в СИЗО я была лишена каких-либо контактов с близкими. Кроме писем, которые проходили цензуру неделями и потом приползали к адресату еще через месяц. О сослуживцах-журналистах даже заикаться было бесполезно. Оно и понятно, я же не Васильева!

Понимание того, что стыдно за всю эту историю должно быть не мне, а тому, чьими руками она воплощается в жизнь, пришло гораздо позже. Однако писать о себе куда более сложно, чем разложить на атомы чужую историю. 

За время этого противостояния я сменила двух московских адвокатов, которые меня откровенно сливали (но это отдельная история), на защитников из Питера, которые реально и честно делают свое дело. Попутно уяснив для себя, что хороший адвокат в России, который защищает своего клиента, а не беззастенчиво смотрит в его карман, такая же редкость, как судья, который служит закону. Потому что моя история – как лакмусовая бумажка, в том числе и для российской судебной системы. Увы, анализ показателей ее здоровья в этой связи наводит на грустные мысли. 

Казнить нельзя помиловать

Все мы не раз слышали об обвинительном уклоне российского правосудия, определяющемся одним процентом оправдательных приговоров, против 99 процентов обвинительных судейских вердиктов. Для большинства из нас это просто слова, которые, как нам кажется, лично для нас так и останутся пустым звуком. Знаете, я тоже так думала, пока 18 февраля 2014 года, пройдя через все здание Люберецкого городского суда в наручниках, не оказалась в клетке в одном из залов судебных заседаний. 

Заседание вела председатель суда Чайковская. В тот раз я еще пыталась объяснить, что происходящее - это какое-то недоразумение. Что я – нормальный человек, действующий журналист одного из центральных российских еженедельников, гражданин своей страны, которого за 14 лет проживания в России нельзя упрекнуть в чем-то предосудительном и уж тем более преступном… Что, если меня отправят за решетку, могут погибнуть мои животные, оставшиеся без присмотра… Что…

Больше всего меня поразило даже не то, что решение судьи было не в мою пользу – арест, а то, что выходя из зала, холенная и уверенная в себе женщина презрительно бросила другой женщине – за два дня в условиях ИВС помятой и не слишком презентабельной: понаразводят здесь собак – бегают и кусают всех подряд! Создавалось полное впечатление, что меня наказывали за чье-то наплевательское отношение к воспитанию четвероногих питомцев. 

Потом была апелляция в Мособлсуде, куда я в первый и последний раз отправилась лично, написав заявление о присутствии на процессе. Заседание проходило в онлайн-режиме. Я что-то пыталась говорить в глухой микрофон, на что-то продолжала надеяться ровно до того момента, как судья вышел из зала для вынесения решения и вернулся обратно не больше чем через какие-то минуты полторы с готовым уже отпечатанным решением. Стало ясно все и с этим конкретным судом, и с правосудием московского областного разлива в целом. 

Последующее развитие судебного противостояния только подтвердило мои первые впечатления. Никого из господ в мантии, будь то Люберецкий городской или Московской областной суд, по большому счету не интересовали ни я, ни обстоятельства дела, ни даже статьи УПК, которыми они в своей работе должны руководствоваться. Я для них априори была и не гражданкой России, и преступницей, заменившей фотографию в своем паспорте на свою же абсолютно идентичную, и особой, готовой рвануть без документов куда глаза глядят… Причем во всех судебных процессах обязательно и постоянно звучала фраза о том, что в связи с запросом об экстрадиции они, бедные-бедные российские судьи, ну никак не могут избрать для такого бен Ладена в юбке, как я, меру не связанную с заключением под стражу. Позже я узнала, что в отношении других людей, экстрадиции которых добиваются другие страны, возможен и домашний арест, и подписка о невыезде.

Но я должна была сидеть. Даже тогда, когда по последнему эпизоду в обвинительном заключении истекли 15 лет, когда прошли полгода, предусмотренные для содержания под стражей за преступления средней тяжести (как квалифицировали мои действия сами органы российской прокуратуры). Мало того, именно в этот момент мне и впаяли сразу еще полгода содержания под стражей, чем привели в изумление даже видавших виды сотрудников коломенского СИЗО. Которые, увидев меня на утренней проверке 19 августа 2014 года, от неожиданности дали волю чувствам:

- А эта-то что здесь делает? - спрашивали они друг у друга и у меня. 

- Сижу, - честно призналась я. 

– И чего ее здесь держат? Никто к ней не ходит, кроме адвокатов, никому она не нужна, - удивлялись люди в форме. - Ну и на сколько на этот раз к нам? 

- На полгода! – не смогла удержаться от нервного смешка уже я. 

- Твою…. 

Далее последовала непереводимая игра слов. 

Можно, конечно, посмеяться даже над собой, когда ничего другого не остается. Но именно так сегодня выглядит и реализуется на деле громко декларируемый российским законодательством принцип презумпции невиновности, на деле превращаясь в незыблемый постулат: человек в наручниках и за решеткой в зале суда виновен по определению. А уж из СИЗО в 99 процентах случаев одна дорога – на зону. 

Меня освободили из СИЗО за неделю до истечения максимально допустимого срока содержания под стражей для тяжких преступлений, взяв подписку о невыезде и надлежащем поведении. В таком же подвешенном состоянии держат и по сей день. 

Объективности ради я должна сказать вот о чем. Я точно знаю, что на момент моего освобождения из СИЗО (поскольку моя долгожданная для некоторых экстрадиция явно застопоривалась на неопределенное время) были предложения «вытолкнуть» меня из страны по-быстрому, использовав ту же миграционную службу. Проще говоря, выдворить, использовав эффект неожиданности и Административный кодекс вместо Уголовно-процессуального. Но именно Генпрокуратура России на этот раз запретила манипулировать законом. Что, согласитесь, делает ей честь.    

 Так вот, пожалуй, именно я и такие как я, прошедшие сквозь жернова российской государственной машины журналисты, способны лучше всех понять очень дипломатичное определение нынешнего состояния российской журналистики, данное председателем Союза журналистов Москвы, главным редактором «Московского комсомольца» Павлом Гусевы на Всемирном конгрессе русской прессы: чрезмерно зарегулированное, идущее вразрез со свободой слова. 

«Журналист теряет свою профессию», – констатировал глава московских журналистов. 

Хотя лично я больше разделяю точку зрения на нынешнее состояние российских СМИ известного тележурналиста Владимира Познера, озвученную им в ходе совместной конференции президентского Совета по правам человека и Общественной коллегии по жалобам на прессу «Взаимодополнение государственного регулирования и саморегулирования в сфере массовой информации». Говоря о контролируемых государством СМИ, которых сегодня в России подавляющее большинство, он отметил, что они занимаются в основном тем, что создают определенное общественное мнение, которое бы хотело видеть государство. В СССР таких называли «солдатами идеологического фронта». «В этом смысле по-настоящему независимых СМИ у нас не существует, - констатирует Познер. - Сегодня нет журналистики в России как профессии, есть журналисты», – резюмирует он. 

От себя могу добавить только одно: чем больше в России будет таких историй, как истории Сергея Вилкова, Александра Крутова, Игоря Цагоева, моя, архангельского журналиста главного редактора газеты «Правда Северо-Запада» и интернет-издания «Эхо Севера» Ильи Азовского, которому, как сообщают СМИ, прямо на рабочее место незатейливо подбросили наркотики, тем больше шансов, что в России скоро и вовсе не останется настоящих журналистов. Даже тех отчаянных одиночек, которые все-таки еще помнят, что журналистика – это четвертая власть. Не в смысле встроиться в систему и прогнуться ниже уровня городской канализации, зато сытно есть с руки других ветвей власти. А в смысле нести правду, отстаивать справедливость, защищать попавших в беду. 

Но кто же защитит самих попавших в беду журналистов от их могущественных врагов и «заказчиков»? Может, журналистика в целом сейчас переживает и не самые лучшие времена. Но журналисты, честные судьи и просто порядочные люди в России еще остались? 

Что касается меня, сдаваться я не собираюсь. На сегодняшний день  жалоба в ЕСПЧ уже направлена и зарегистрирована судом. Досье по моему делу присвоен номер. Останутся ли в нем только материалы, касающееся моего ареста и содержания под стражей, или оно пополнится новыми фактами нарушения прав человека и унижения человеческого достоинства, как вы понимаете, зависит не от меня. 

Валентина Ермакович