(Продолжение. Начало книги - здесь)

Осипов вышел из электрички под холодный дождь и час провел в вокзальном зале ожидания, бездумно листая журнал с кроссвордами, потом перекусил в буфете, хотя пища не лезла в глотку. Сел на автобус и отправился в ближайший кинотеатр. Он высидел два сеанса подряд, посмотрев любовную драму из старинной жизни и молодежную комедию, но выйдя из зала, не мог вспомнить, о чем фильмы. Рука ныла, боль отдавала куда-то в спину, а предплечье и пальцы опухли еще сильнее. Чтобы их согнуть, приходилось напрягать все силы. 

Телефон зазвонил, когда Осипов, уставший от волнения, зашел в кафе и выпил чашку какого-то напитка, даже не ощутив вкуса. Девяткин говорил минут десять. Сначала он спросил о руке, но Осипов отделался шуткой. Потом перешел к делу и подробно объяснил, куда надо приехать и в какое время. В шесть вечера Осипов должен выйти из туалета на пятом этаже ведомственной поликлиники и сделать то, что должен сделать. 

Все действия надо выполнять последовательно и хладнокровно. Надвинул на глаза козырек кепки, чтобы свет не падал на лицо. Вышел, приблизился к Дробышу, остановился. Стрелять с расстояния одного-двух метров, почти в упор, чтобы исключить вероятность промаха. Пистолет не бросать. Положить в сумку и спокойно спуститься вниз по лестнице. Дверь служебного входа, ведущая на задний двор, будет открыта. 

Шансы на удачу велики. Дробыш обещал приехать без охраны. Пациентов на пятом этаже нет или почти нет. Пешеходов в такую слякотную погоду редко встретишь. Через сто метров Осипов окажется во дворе многоквартирного дома. На углу будет стоять темно- серый «Форд» с номером, который начинается на две двойки. Надо сесть на заднее сидение. За рулем будет парень по имени Саша, такой здоровый коротко стриженный амбал, похожий на бандита. 

Он высадит Осипова в районе Краснопресненской набережной, под мостом, неподалеку от остановки автобуса. Там редко попадаются праздно шатающиеся граждане, поэтому никто не помешает. Сумку с оружием и телефоном в поликлинике оставлять нельзя, надо взять с собой. Бросить в реку телефон и пистолет, предварительно разобрав его. Затем надо сесть на автобус и добраться до ближайшей станции метро. 

Девяткин снова повторил, что сделав несколько выстрелов, не надо суетиться. Пистолетные хлопки с таким глушителем будут совсем тихими, не громче выстрела духового ружья. На нижних этажах никто ничего не услышит. А те люди, которые могут оказаться рядом, не сразу поймут, что произошло. Посетители поликлиники в основном пожилые люди, на нижних этажах всего несколько врачей, которые ведут прием. Охраны в поликлинике нет. 

Надо убедиться, что Дробыш мертв. Можно не тратить на это время, просто выстрелить в голову с близкого расстояния. Даже в худшем случае на отступление у Осипова будет как минимум минуты три. Этого хватит, чтобы спуститься по лестнице и дошагать до угла ближнего дома. Но только не надо спешить и суетиться. И ни в коем случае не бежать.

                                                                 *   *   *

Пологий склон незаметно спускался к реке. Радченко старался глядеть под ноги, чтобы не упасть, но в темноте почти ничего не видел. Земля была ровная и сухая, он споткнулся лишь однажды, зацепившись ногой за протянутый по земле пластиковый шланг или трубу. Какая-то узкая улочка с редкими фонарями осталась справа, но чем дальше они уходили от дома, тем меньше попадалось огней. Откуда-то из темноты лаяла собака. Ветер, дувший с реки, чем-то шуршал, и казалось, что в сохлой траве бегают испуганные мыши. Когда попадались заборы или изгороди на задних дворах, Радченко обходил их и шел дальше. Он слышал шаги Инны за спиной и какие-то неясные шорохи.         

В большинстве домов света не видно. Их темные прямоугольники одноэтажных коттеджей вдруг возникали на пути и пропадали. В редких домах, где горел свет, занавесок не было или их не задергивали. Радченко задержал взгляд на старике с седой растрепанной бородой, который сидел в кресле перед шкафом, забитом книгами, и листал пожелтевшую от времени тетрадь. Старик оторвался от своего занятия, бросил тетрадь на стол и повернулся к компьютерному монитору. 

Трижды они пересекали какие-то улочки, плохо освещенные и узкие, застроенные приземистыми одноэтажными домами. Машин на обочинах не видно. Когда подошли к  четвертой улице, Радченко, что-то услышав, остановился, отступил назад. Молча взял Инну за руку и потянул к дереву с широким стволом. Человеческие голоса сделались громче и ближе. По тротуару, судя по голосам, шла группа подростков, высоких черных парней. Шествие замыкал коротышка, он нес на плече то ли толстую палку, то ли бейсбольную биту. 

Радченко обернулся и поднес палец к губам. Постояли немного. Где-то неподалеку послышался звук разбитого стекла. Следом донесся сдавленный крик, не поймешь, то ли женский, то ли мужской, который тут же стих, будто человеку зажали рот ладонью. Еще через две-три минуты по улице медленно и беззвучно проехала белая полицейская машина, большой джип с тонированными стеклами и голубой звездой шерифа на передней дверце. Машина притормозила на пустом перекрестке и, свернув, поехала вверх по улице.  

Пришлось выждать еще какое-то время. Убедившись, что вокруг никого, Радченко пошел вперед, Инна за ним. Они пересекли улицу, нырнули в темное пространство между домами. На заднем дворе оказалась длинная изгородь с двумя продольным перекладинами, уходящая куда-то в темноту. Радченко пролез под верхнюю перекладину, дождался Инну. Прошли еще немного и увидели впереди широкую дорогу, машин было совсем немного. Перебежали на другую сторону. Здесь тянулись какие-то длинные постройки, склады или ангары.  

В кромешной темноте вышли к изгороди. На сварной каркас из труб в рост человека была натянута железная сетка. Пошли вдоль изгороди, но ей, казалось, не было конца. Тогда Радченко перебросил рюкзак на другую сторону. Уцепился за верхушку металлического столба, взобрался на забор и сверху подал руку Инне. Затем спрыгнул вниз, помог девочке спуститься. Они оказались на пешеходной дорожке, идущей вдоль набережной. 

Впереди лежало открытое пространство реки, отделенное от пешеходной дорожки еще одной изгородью. Луна выползла из облака, стало светло. Постояли пару минут в тени дерева, вслушиваясь в звуки ночи. Кажется, людей поблизости не было. Слышно, как волны шлепаются о парапет набережной. На другом берегу светилась россыпь мелких огоньков. Радченко перемахнул загородку, за ним перебралась Инна. Ветер, холодный и порывистый, дул в лицо, выжимая слезы. Какое-то время они шли вдоль парапета, пока не увидели металлической лестницы, вертикально спускавшейся к воде. Вытащили из рюкзака лодку, быстро ее накачали. 

Радченко взял конец капроновой веревки, привязанной к носу лодки, намотал веревку на ладонь. Спустился вниз по лестнице и махнул рукой. Инна столкнула лодку вниз. Радченко подтянул лодку ближе, привязал ее к лестнице, Инна передала ему весла и две доски, заменявшие сидения, и спустилась вниз. Она заняла место на корме, поджав ноги под себя. Радченко вставил весла в уключины, перерезал веревку и оттолкнулся рукой от парапета. Днище из толстой резины пружинило под ногами, а скамейка оказались неустойчивой и хлипкой, готовой под тяжестью человека переломиться надвое.

Он налег на весла, слишком короткие и легкие, словно игрушечные, и греб без остановки минут десять. Ветер поднимал волну. Лодка ковыряла воду носом, переваливаясь с носа на корму, ее сносило течением вниз. Вода шлепалась о борт и перехлестывали его. Радченко оглянувшись назад, на канадский берег, выбрал ориентир, два ярких близких к берегу огня. И поплыл на них, стараясь строго держаться выбранного курса. 

Инна до боли сжимала кулаки и закрывала глаза. От весел летели ледяные брызги, попадали на лицо и шею, стекали за шиворот. Она боялась воды, она не умела плавать. Казалось, что путешествие на лодке кончится плохо. Лодка перевернется или утонет. И в этой жуткой темноте, в холодной воде, Радченко потеряется и не сможет ей помочь. И тогда смерть. А если  сломается хотя бы одно из весел… Тогда лодкой станет трудно управлять, до противоположного берега они едва ли доберутся.   

Когда под ногами собиралось много воды, она вычерпывала ее днищем пластиковой бутылки. Некстати вспомнилось, что эта река, такая короткая и широкая, - в сущности даже не река, а протока между двух огромных озер, чем дальше идет, тем сильнее расширяется. И надо быть очень сильным и выносливым человеком, чтобы на утлой лодочке, как на скорлупке, действуя двумя короткими веслами, доплыть до противоположного берега, такого далекого. От этих мыслей стало еще страшнее. Один раз она увидела за бортом крупную рыбу, плывущую кверху светлым серебристым брюхом. Через секунду рыба пропала в черной воде.  

Радченко изо всех сил работал веслами, и уже успел устать. Стало жарко, вспотела спина. Он старался действовать еще быстрее, но чувствовал, что силы уходят впустую. Ногам не во что упереться, подошвы ботинок скользят по мокрой резине, как по льду. Колени приходилось сгибать при каждом замахе веслами, но в следующую секунду они выпрямлялись. Посадка лодки была слишком низкой, чтобы лопасти весел захватывали воду, а не скользили поверху. При каждом взмахе он сгибал спину как можно ниже, касался животом бедер. 

Луна снова вышла из серебряного облака, стали видны волны, высокие и покатые. Вода напоминала цветом расплавленное олово. 

Мост через реку, что был виден справа, сдвинулся в сторону и, кажется, сделался короче. Еще виднелся где-то вдалеке на американской стороне подсвеченный прожекторами комплекс зданий Ренессанс центра. Издали он напоминал какую-то безделицу, игрушку: стеклянную вазу, по бокам которой стояли высокие стаканы. Но скоро эта картинка пропала из вида. Радченко тяжело дышал, изо рта валил пар. 

Временами он бросал взгляд за спину. Те огоньки, что он выбрал ориентиром, самые близкие и яркие, где-то потерялись. Вместо них появились совсем другие огни, голубоватые, очень далекие. И очертания канадского берега всего за пару минут стали иными, размытыми и неопределенными. Два высоких здания, различимые пару минут назад, исчезли, их место заняли домики, издали похожие на спичечные коробки. Но вот уже к самому берегу подступили деревья, заслонявшие свет, спрятавшие ориентиры. Но, и это главное, канадский берег не стал ближе, американский же, напротив, отдалился и уже готов совсем потеряться из вида. Где-то далеко со стороны озера громыхала гроза, вспыхивали зарницы. И появлялись сполохи молний, отраженные водой.  

Течение на середине реки оказалось еще быстрей, если не поднажать, их вынесет черт знает куда, в озеро, огромное и глубокое, у которого не видно берегов. Радченко, оставил весла, стянул с себя куртку, бросил ее под ноги, на резиновое днище и крикнул:

- Вытяни ноги. Упрись подошвами в мои подошвы. Вот так. А теперь покрепче держись за край скамьи. Чтобы не свалиться. 

- А как я буду вычерпывать воду?

- Об этом не думай. Только держи ноги прямо. 

                                                                                *   *   *

Он снова сжал рукоятки весел и стал грести. Теперь, когда появился упор для ног, получалось быстрее. Он тратил меньше сил на замах, резко разгибал спину и руки, стараясь пошире захватывать воду лопастями весел. Ставил лодку не под прямым углом к берегу, а немного наискосок, чтобы волна не била в борт. Он выбрал другой ориентир, приметный издали большой дом с островерхой крышей, какие здесь редко увидишь. В мансарде оборудовали большой балкон, в широких окнах горел свет. В лунном свете квадратик дома на той стороне то казался четким и ясным, словно отчеканенным на монете, то вдруг терял очертания и расплывался. И тоже с огнями. Сначала казалось, что огни стали ближе, потом вдруг отдалились, готовые раствориться в темноте. 

Радченко подумал, что это ерунда, обман зрения. Так часто бывает с огнями ночью, особенно когда смотришь с воды. То они кажутся близкими, то вдруг отдаляются дальше и дальше и вот уже готовы совсем пропасть. Бешено стучало сердце, болели руки и спина, но он продолжал грести, как сумасшедший. И точно, через пару минут, когда он снова оглянулся, огни приблизились, очертания береговой линии стали хорошо заметными, четкими. 

Через какое-то время лодка ткнулась носом в берег. В этом месте не было набережной, впереди лежала ровная поверхность земли, дальше, за кустами и деревьями, светились огоньки какого-то поселка. Они выбрались на берег. Радченко снял башмаки, подвернул брюки и залез в воду. Впрочем, брюки можно и не подворачивать, одежда промокла почти насквозь. Он продырявил лодку ножом, выпустив воздух, утопил ее. Забросил подальше весла, мокрую куртку и пустой рюкзак. 

Какое-то время они шли вдоль берега, оказались на песчаном пляже, набрели на деревянный настил и пошли по нему. Вскоре вышли на перекресток и смогли прочитать названия улиц на табличке возле светофора. На другой стороне улицы какой-то сквер или парк, видны скамейки и темная фигура на постаменте. Городок спал, тишина. Только на горизонте сверкали отблески молний, были слышны далекие раскаты грома. Радченко подумал, что скоро, через час-полтора, гроза будет здесь. Он вытащил из кармана джинсов мобильный телефон, набрал номер, перекинулся парой фраз с Диком и спросил, как дела. 

- Мы уже на канадской стороне, - сказал Дик. – Спокойно вышли из дома, сели в тачку. Покрутились по городу. Машин совсем мало. Я убедился, что за нами никто не едет. Короче, мы повернули на приграничный пункт пропуска возле моста. Людей, выезжающих из Америки, не донимают проверками. Даже из машины выходить не надо. Словом, мы покатались по этой стороне. И даже успели поужинать.

- Мы бы тоже перекусили, - ответил Радченко. – Но как назло на реке нет плавучих ресторанов.  

- Как называется улица? - переспросил Дик. – Сейчас, я посмотрю по навигатору. Черт, далеко же вас занесло.

- Это чудо, что мы на берегу, а не на речном дне, - ответил Радченко. – На этой лодке можно безопасно плавать только в бассейне. При условии, что бассейн не слишком глубокий.   

- Что там есть на этом перекрестке, может быть магазин какой? 

- Почти рядом пекарня. Горит вывеска «Свежий хлеб». 

- Отлично, далеко не уходите, - сказал Дик. - Стойте там, прямо перед этой пекарней. Мы будем на месте минут через двадцать-тридцать.

Радченко положил трубку в карман, махнул рукой Инне, мол, двигай за мной. Он перешел улицу, свернул к скверу. Остановился возле памятника. По-прежнему стояла тишина, только раскаты грома сделались ближе. Со стороны озера наползли тучи, загородив полнеба. Луна еще купалась в собственном блеске, но уже пахло дождем. Постояв немного, Радченко отошел дальше, на газон, встал под тенью деревьев. 

Инна стояла рядом, прислонившись спиной к старой вербе с корявым широким стволом. Она чувствовала, что страх, недавно покинувший ее, возвращается. И сердце бьется чаще, и наступает странная слабость. 

- Ты сказал, что мы будем стоять у той булочной. Они ведь туда подъедут?

- Мы пока постоим здесь, - шепотом ответил Радченко. – Тут ветра нет. Ты ведь замерзла?

- Мне совсем не холодно, - сказала Инна. – Я просто… Мне просто…

- Я и говорю: мы постоим здесь. 

Инна больше ни о чем не спрашивала. Она глядела туда же, куда и Радченко, на пустой освещенный перекресток. Мигает неоновая вывеска булочной, над дверью светится плафон желтого стекла. Чуть дальше у кромки тротуара в ряд выстроилось несколько машин. Улица спит, окна в домах погашены, пешеходов нет. Вот, не сбавляя скорости, промчалась какая-то машина, и снова никого. Радченко стоял неподвижно, спрятавшись за стволом дерева, он, не отрываясь, глядел на улицу, изредка переводил взгляд на циферблат наручных часов. 

Прошло минут пятнадцать, когда на перекрестке остановилась черная «Импала». Инна прижалась к дереву и глянула на Радченко. Он, отступив на шаг, замер, кажется, перестал дышать. Машина двинулась по улице и пропала в темноте. 

Радченко перевел дух. 

- Это не наши преследователи, - прошептал он. – Номер местный. 

Через пару минут, когда на землю упали первые тяжелые капли дождя, подъехал Дик. Машина остановилась возле булочной, Радченко с Инной перебежали улицу и сели сзади.    

                                                                             *   *   *

Во второй половине дня Девяткин позвонил Дробышу и сказал, что совершил невозможное. Удалось поговорить с девочкой по душам и убедить ее в том, что возвращение домой – это лучший вариант, который сегодня существует. Инна в таком возрасте, когда люди еще умеют прощать, забывать все плохое, но Дробышу придется положить немало усилий, чтобы вернуть ее расположение и доверие. Впрочем, это уже не проблемы полиции. Они встретятся в районной поликлинике на последнем пятом этаже, возле двери процедурного кабинета. Девяткин продиктовал адрес. 

- Почему именно там? – спросил Дробыш. 

- Моя дама работает в поликлинике, - просто ответил Девяткин. – Процедурной сестрой. Ну, обещал после работы ее домой отвезти. Заодно уж Инну вам передам. Садитесь на кушетку в коридоре и ждите. Я не опоздаю. Если в пробку не попаду.

- Ах, вот как, - голос Дробыша сделался мягче. – А я думал, это будет уединенное место. Где-нибудь в лесу, за городом. Где нам никто не помешает.

- Нам и в поликлинике никто не помешает, - пообещал Девяткин. 

Дробыш появился на месте чуть раньше назначенного времени. Поставил машину на другой стороне улицы, пробежавшись под дождем, вошел в здание и поднялся по лестнице на последний этаж, потому что лифта не было. В это время вечерний прием пациентов врачи проводили на втором и третьем этаже, наверху были расположены только процедурные и административные кабинеты. 

Дробыш оказался в длинном коридоре с окнами в противоположных торцевых стенах. На улице грохотал гром, стало так темно, словно уже наступила ночь, поэтому здесь уже включили верхний свет. Люминесцентные лампы окрашивали человеческие лица в мертвенный синеватый оттенок. Расстегнув плащ, Дробыш прошелся взад-вперед, разглядывая таблички на дверях, и не сразу нашел, что искал. 

                                                                        *   *   *

Часом раньше бывший художник Сергей Осипов открыл ту же входную дверь и поднялся на тот же этаж. Он вошел в туалетную комнату и, открыв створку окна, выкурил подряд две сигареты. Он разглядывал ровную площадку заднего двора, и трансформаторной подстанции, стоявшую наискосок от поликлиники. Этой дорогой он должен уйти отсюда, когда все закончит. 

Осипов посмотрел на часы, отошел от окна и, услышав шаги в коридоре, заперся в туалетной кабинке. Он поднял руку с пистолетом до уровня груди. Рука дрожала, локоть болел так, что трудно терпеть боль молча. Осипов не смог сладить с рукой. Теперь ему казалось, что дрожь появляется не из-за воспаленного локтя, а идет откуда-то изнутри, из самой сердцевины души, передаваясь каждой клеточке его тела. Он подумал, что с близкого расстояния он не промахнется. Снова поднял руку, но она дрожала еще сильнее, а пальцы едва стискивали рукоятку пистолета, готовую выскользнуть из ладони. 

На часах без восьми минут шесть. Надо что-то придумать, надо как-то справиться с этой рукой. Стрелять с левой нельзя, нет никакой практики. Так запросто промажешь и с двух шагов.  Он снял куртку, и размотал бинт, а затем снова очень туго перебинтовал локоть. Так немного лучше, но пальцы все равно плохо слушаются, ладонь будто онемела. 

Он минуту напряженно думал, что делать. Наконец выругался шепотом, отвинтил глушитель и положил его в сумку. Неторопливо надел куртку, достал оттуда бейсболку и натянул ее на голову. Он повесил сумку на левое плечо, сжал рукоятку пистолета и вышел из кабинки. Минуту стоял перед дверью туалета, прислушиваясь к звукам в коридоре, и не решаясь ее открыть.  

(Продолжение - Глава 24)

Все уже опубликованные главы "Погони" можно найти здесь

Бумажный вариант романа "Погоня" можно приобрести здесь: https://www.labirint.ru/books/648816/