Дорогие мои москвичи - каменные, бронзовые и бетонные. Фотопрогулка - II

фото автора

Велик и триумфален был май 1975 года: страна праздновала тридцатилетие победы и семидесятилетие советского лауреата Нобелевской, Ленинской и Сталинской премий Михаила Шолохова, а я заканчивала школу.

- Ленка! – услышала я на выпускном сочинении шепот своей подруги с соседней парты, - на каком кладбище Шолохов похоронен?

- Ты что? – зашипела я. – Он живой и светится! Вчера целая передача с ним была по телеку!

- А чего ж его чествуют, как покойника? – почти в голос недоуменно спросила подруга…

Шолохов Москву не любил. Пожил недолго в двадцатых где-то тут, на Сивцевом Вражке, но еще до войны съехал на малую родину, на Дон, в станицу Вешенскую. Оттуда и воевать уходил, и потом, после Победы наведывался в столицу время от времени – исполнять обязанности маститого писателя-коммуниста, наставляющего на путь истинный всяких литераторов-хулиганов вроде Синявского и Даниэля. Сам сочинительством после войны баловаться практически перестал: последнее его завершенное литературное произведение – рассказ «Судьба человека» был закончен в 1956-м, а роман «Они сражались за Родину» Шолохов так и не дописал, хотя затеял еще на фронте. Так и жил нобелевский лауреат в Вешенской, тужил – не тужил, хозяйством занимался, на охоту да рыбалку ходил. Свиньи у него, говорят, породистые были, откормленные, довольные…

Юбилейный, к семидесятилетию, фильм в Вешенской и снимали: много, долго, с любовью и подробностями рассказывали о дважды герое соцтруда, а показали его только в конце, поднесли микрофон, спросили: «Что вы хотите сказать телезрителям?» Великий сморщился, отмахнулся, как от мух, от яркого света ламп и сурово сказал: «Не люблю я это… телевизор…»

Хороший совет, согласитесь.

Москва Шолохову отвечала взаимностью. Конкурс на создание памятника объявили еще в восьмидесятых, пока память о только что умершем писателе была свежа, и выиграл его Иулиан Рукавишников. Он мечтал увидеть свою работу на Зубовской площади, но что-то не сложилось и первый памятник Шолохову работы Владимира Глебова и Юрия Дремин поставили в начале двухтысячных на Волжском бульваре, у Московского кадетского корпуса имени единственного казака–нобелевца.

И только в 2007-м, после долгих споров и препирательств сын Иулиана Рукавишникова, Александр украсил Бульварное кольцо целой скульптурной композицией, посвященной автору «Тихого Дона».

Ну, вот, наконец, она.

Шолохов

Герой сидит почему-то как дед Мазай в плоскодонке, а не в казацкой долбленке-чайке. Лодка села на мель, застряв на здоровенном камне. За камнем от лодки в гору, к дому 10 по Гоголевскому бульвару, в котором когда-то регулярно живал Тургенев, сквозь булыжные волны рвется табун лошадиных голов.

- Лошади, - вспомнилось мне, - умеют плавать, но нехорошо. Недалеко.

Еще одна моя одноклассница пела под гитару пронзительным дворовым голосом, от которого щипало в носу и мурашки на загривке волосы шевелили.

До сих пор помню эти стихи Бориса Слуцкого:

…Люди сели в лодки, в шлюпки влезли.
Лошади поплыли просто так.
Что ж им было делать, бедным, если
Нету мест на лодках и плотах?
Плыл по океану рыжий остров.
В море в синем остров плыл гнедой.
И сперва казалось - плавать просто,
Океан казался им рекой.
Но не видно у реки той края.
На исходе лошадиных сил
Вдруг заржали кони, возражая
Тем, кто в океане их топил.
Кони шли на дно и ржали, ржали,
Все на дно покуда не пошли.
Вот и все. А все-таки мне жаль их -
Рыжих, не увидевших земли…

Лошадей было очень жаль: плыть через булыжник, в гору, к запруженной машинами дороги им, мягко скажем, не нравилось.

лошади

Интересно только, почему казаку Шолохову их совсем не жаль, подумала я, они тонут, а он отвернулся, весла бросил, сидит, спокойный такой, смотрит куда-то с прищуром ленинским.

Я встала рядом с классиком советской литературы, чтоб проследить его взгляд, и увидела то, что и меня вместе с Шолоховым заставило забыть о тонущих лошадях. Об этой части могучей рукавишниковской композиции мне никто не рассказывал.

гильотина

На противоположной стороне бульвара, через дорожку, выложенную плиткой типа булыжник, лежит красно-коричневое гранитное бревно, разбитое повдоль упавшей откуда-то с неба черной гильотиной так, что получилась двусторонняя лавочка из полубревен, разделенных косым, черным металлическим лезвием, покрывшимся ржавой окалиной, пролетая огонь, воду и медные трубы. Сквозь окалины просачиваются капли красной крови, образующие мрачный орнамент.

орлы

Если подойти ближе, видно, что с одной стороны лезвия получилось изображение барахтающихся среди ружейных стволов двуглавых орлов, а по другой – то ли падающих, то ли взлетающих революционных маузеров и звезд.

звезды и маузеры

Впечатленная картиной апокалипсиса революции, я опустила глаза. По булыжновидной плитке дорожкой от лодки к бревну разбросаны золотые листы - страницы рукописи «Тихого Дона».

Тяжелая судьба им досталась, страницам этим: мало того, что никак общественность никак не договорится, чья рука их заполнила, так еще по Гоголевскому бульвару их раскидали, у дома Тургенева…

«Они сражались за Родину», прочла я на одном, затоптанном мокрой грязью листе.

рукопись

Памятник Шолохову – далеко не единственная скульптура отца и сына Рукавишниковых в Москве.

Рукавишников-старший сделал гигантскую голову Курчатова, стоящую на бороде у института имени академика. Его работы - бюсты Суслова и Брежнева стоят в Некрополе у Кремлёвской стены и его же горельеф «Воскресение Христа» украшает храм Христа Спасителя.

Рукавишников-младший известен памятниками Высоцкому, Яшину, Гомельскому и Бескову на Ваганьковском кладбище; москвичи хорошо знают его Достоевского у библиотеки Ленина, к которому я в другой раз схожу.

***

А сейчас меня ждут два Гоголя. Первый, к нему я и иду, в нарушение московской традиции стоит на бульваре своего имени.

Гоголь

Поставленный здесь в 1952-м, к столетию смерти писателя (почему в Советском Союзе так любили отмечать юбилеи смерти – для меня большая загадка) скульптором Николаем Томским, этот Гоголь больше всего похож на стоящую совсем рядом башню первого здания сталинского министерства обороны: такой же прямоугольный, высокий, помпезный – только красной звезды не хватает.

минобороны

Томский, автор не одного памятника Ленину и Сталину, этой своей работы стеснялся, так говорил: «Из всех созданных мною в последние годы монументальных произведений я считаю самым неудачным памятник Гоголю в Москве, выполненный мной в чрезвычайной спешке к юбилею писателя».

Но зато вокруг столбика чугунного стоят фонари, которые не догадались вместе с Гоголем Николая Андреева запрятать во двор у Никитского бульвара. Фонари эти стоят тут больше ста лет, я подозреваю, они-то и вдохновили Булата Окуджаву назвать отреставрированный до полной пешеходности Арбат офонаревшим – так разнятся эти старые фонари с арбатским конфетно-пластиковым новоделом.

Даже страшно об этих фонарях рассказывать – вдруг кому-то из бессмертных гоголевских чиновников арбатских фонарей для дачи не хватило, а эти они до сих пор не заметили. Сейчас как прочтут, как затеют реконструкцию, и поминай, как звали, фонари-то. Ищи их где-нибудь на Рублевке.

Каждый фонарь держат четыре небольших сказочных льва. Цари зверей совсем не производят впечатления кровожадных злодеев, скорее, это родственники пушкинского кота ученого – уж больно глаза у них внимательные. Кажется, если посидеть с ними рядом на лавочке подольше, они много интересного расскажут о подвигах, о доблести, о славе и бесславье…

львы