(Продолжение. Начало книги - здесь)

Борис снят трубку зазвонившего телефона и сразу узнал председателя кооператива кинематографистов Быстрицкого. Голос был тусклым. Антон Иванович коротко доложил, что вступление в кооператив откладывается до лучших времен, и Борис сам должен понимать, в чем задержка. Лучший выход, - встретиться с Морозовым, поговорить и решить все вопросы в четыре глаза, по телефону всего не скажешь. Хорошо бы прямо сегодня, часа в четыре на Сретенке, у памятника Надежды Крупской. 

Борис ответил, что звонил Морозову несколько раз, но его никогда нет на месте. Отвечает помощник, обещает перезвонить, но не перезванивает. Все то, что Борис взял в долг, он готов вернуть хоть сегодня. И не его вина, что не получилось с машиной…

- Знаю, знаю, - смягчился Быстрицкий. - Вас никто не винит. Ну, всякое бывает. Все мы люди, все человеки… Я говорю: надо решить вопрос. Не затягивая. Значит, у вас все собой? 

Деньги сложены в четыре пачки по пять тысяч в каждой, перехвачены резинками.    

- Это хорошо, - оживился Быстрицкий. - Приезжайте на место своим ходом. Я на машине, доставлю вас туда и обратно.

- В четыре я еще занят, давайте позже…

- Послушай, Боря, ты ведь хочешь решить вопрос? Тогда не опаздывай.  

                                                                     *     *     *

После полудня город задыхался и плавился от жары, висевшей в неподвижном воздухе, пропитанном запахом гудрона и бензиновых выхлопов, - такой жары не было и летом. За четверть часа, что пришлось ждать у памятника Крупской, Борис взмок. Наконец у бордюрного камня притормозили бежевые «Жигули», он залез на переднее сидение, хотел протянуть руку, но в последний момент передумал, - положил на колени портфель и отвернулся. 

Антон Иванович выглядел кисло, и одет был не для ресторанных посиделок: в простые мятые брюки и ветровку из грубой ткани. Вместо приветствия Антон сказал, что с юности страдает астмой, такая погода, - жара и городская вонь, - смерть для его слабых легких. Съехав на тему слабого здоровья, он некоторое время развивал ее, перечисляя хронические болезни и лекарства, но, не встретив сочувственного отклика, угрюмо замолчал и стал курить, сигарету за сигаретой. Какое-то время ехали молча. Когда машина оказалась за городом на полупустом шоссе, подул свежий ветерок, немного разогнавший жару, Антон сказал, что это очень удачная идея, - встретиться на природе после рабочего дня, организовать пикник и вообще… 

Борис возразил, что со временем не густо, он просто хотел вернуть деньги, а насчет загородного пикника они не договаривались. В ответ Антон впервые улыбнулся, - природа - это святое, это наши корни, а рассиживаться они не будут. В багажнике, между прочим, красное вино, плюс два ящика «жигулевского» и копченый палтус, - рыба для гурманов, сочится жирком, такой нежный, - что и жевать не надо. Съехали с Ярославского шоссе, полем промчали по проселку, остановись возле речки, на высоком косогоре. 

Здесь уже стояли две машины, дымил костерок, на раскладных стульях сидели трое мужчин и женщина, та самая Лиза, знакомая по ресторану «Центральный». Она курила ментоловые сигареты на костяном мундштуке и смотрела поверх деревьев, куда-то вдаль.  Еще трое мужчин, тихо переговариваясь, стояли в сторонке. Среди тех, кто стоял, Борис узнал Олега Пронина, который тогда, в гостиничном номере, взял расписку и выдал пятнадцать тысяч. Пронин был одет в желтую майку с надписью на английском: Да здравствует Куба. Тут же стоял пластиковый столик, на нем бумажные тарелки с закуской и бутылки. 

Появление Бориса осталось почти незамеченным. Игорь Морозов, сидевший посередине, быстро глянул на вновь прибывших, молча кивнул головой. Шел какой-то разговор, видимо, не самый приятный, на повышенных тонах, тему которого трудно сразу схватить, - толковали о деньгах и о каком-то товаре, кажется, стиральном порошке, который кто-то отгрузил, но расчет получил не полностью, но и товар пришел разворованный. Мужчина лет сорока пяти, которого все называли Дато, кавказского типа, с курчавым волосами, тронутыми сединой и с тонкими усиками, сидел с краю на стуле, оживленно жестикулировал и что-то объяснял. Его лицо было красным от напряжения, на шее выступили голубоватые вены. 

Слушали невнимательно. Физиономия Дато раскраснелась, он возбужденно размахивал руками, повторял про три вагона, которые пришли полупустыми, а теперь его обвиняют в воровстве. Только эти обвинения - пшик, спроси любого, - Дато чужого не надо, никогда такого не было, чтобы он у своих копейку взял. Дато вытащил накладные, расправил их на коленях, стал водить пальцем по строчками и снова что-то объяснять. Антон, вытащил из багажника вино в рюкзаке, ящик пива и рыбу в огромном промасленном кульке, уже порезанную, положил все на траву. 

За деревом стояли два складных стула, Антон усадил Бориса и сам сел рядом, налил по стакану вина и сунул большой кусок рыбы, завернутый в бумажку. Пить не хотелось, но в горле пересохло, Борис сделал пару глотков. Антон, понизив голос до шепота, сказал, что сейчас Морозов договорит с этим Дато, а потом с ними все решит. Снова налил вина и стал на ухо рассказывать про некую молодую особу, с которой недавно познакомился, - редкая красавица, она занимается сексом, но даже не за деньги, а из любви к искусству, правда, не возражает, если поклонник, расставаясь с ней, оставит некую премию, сущие копейки, - за старание и вдохновение, ведь любовь без вдохновения - пшик. 

И показал фотографию юной особы в открытом купальнике, необычно развитой, с лицом опытной обольстительницы и пухлыми порочными губами. Конечно, деньги можно и не платить, она и так согласится… Если есть желание, встречу можно организовать хоть завтра. И вообще у Антона много знакомств среди прекрасного пола, он может кое-что устроить, так сказать, для гурманов… Все мы люди, все со слабостями. Борис испытывал душевную неловкость, он никак не ответил на предложения насчет девочек, но и «нет» не сказал. Отвернулся и смотрел на костерок, не горевший, а пускавший удушливый серый дым. От него слезились глаза, от пустой болтовни Антона побаливала голова. 

Разговор неожиданно оборвался, голоса смолкли. Дато сложил свои накладные и сунул в карман рубашки. Морозов взял стакан с вином и сказал:

- Давайте за Бориса. Пашет человек на скудной комсомольской ниве. В поте лица своего трудится. А урожай - партийцы  собирают. И человеку никто и спасибо не скажет. 

- Ну, не такой уж скудный урожай, - замялся Борис. - На жизнь хватает. Грех жаловаться. 

Морозов выпил, прикурил сигарету: 

- Хочешь рассчитаться? 

Борис поставил портфель на колени, вытащил пакет с деньгами. Он заволновался и не мог с собой справиться, только еще чаще застучало сердце, будто в эту минуту решался вопрос жизни и смерти. Больше всего хотелось, чтобы эта дурацкая унизительная канитель, все это словоблудие, рассчитанное не поймешь на кого, закончилась как можно скорее. А потом он постарается все забыть. Он встал, подошел к Морозову, протянул четыре пачки по пять тысяч. Морозов повертел деньги в руках, передал Пронину:

- Чего  тут, сосчитай.

- Я там кое-что добавил  от себя, - Борис старался говорить твердо и ясно, и совсем другие слова, но мямлил, - уж лучше бы промолчал. - Это в знак уважения и за беспокойство. Прошу прощения, ну, что не получилось. Может, в следующий раз… Не все от меня зависит. Уплыла машина… 

- Хорошо, Боря, - Морозов склонил голову набок и посмотрел на него снизу вверх, прищурившись, с каким-то странным любопытством. - Будем считать, с деньгами решили. Твое уважение я ценю. Садись, отдыхай. Дыши воздухом.

Борис вернулся к своему стулу, поднял стакан с красным вином и осушил его в два глотка. На сердце сделалось немного легче, по-прежнему побаливала голова, то ли от этого дыма, то ли от жары. Хотелось напомнить Быстрицкому обещание забросить Бориса домой или хоть до Москвы, до ближней станции метро. Вместо этого попросил сигарету, сказал, что год не курил, но вот сейчас так захотелось, что нет сил удержаться. Борис жадно затянулся и  закашлялся, табак был сырым, неприятным на вкус, горько-кислым. Но он все-таки скурил сигарету почти до конца. Быстро смеркалось, налетал ветер, шуршал желтой листвой. Кто-то подогнал ближе машину, осветил фарами место пикника. 

                                                                        *     *     *

Краем глаза Борис заметил, как к Дато, сидевшему на прежнем месте, подошел один из незнакомых мужчин и, не проронив ни звука, наотмашь ударил кулаком по лицу. Все происходило в полной тишине. Дато хотел встать со стула, но получил встречный удар в нос, снова сел,  хотел закрыть лицо руками, но пропустил еще один удар. Другой мужчина, стоявший за спиной Дато, быстро наклонился, просунул руку под подбородок, согнул ее в локте, выполнив удушающий захват. Дато закашлял, замахал руками, словно мух отгонял. Лицо покраснело, стало наливаться синевой. Тот человек, что стоял перед ним, пнул подошвой ботинка в грудь. И дважды повторил удар, но сильнее, прицельнее. Лиза закричала: 

- Ну вот, мальчики, опять начинается… Ну, хватит… Приехали  отдохнуть… 

Она забыла про сигарету на мундштуке и во все глаза смотрела, как Дато, хрипит и старается оторвать чужую руку от шеи, но тщетно. Он выдувает из носа кровавые пузыри и мычит, хочет что-то сказать, но не получается. 

Быстрицкий замер на месте, наблюдая за избиением, а когда Борис стал вставать, схватил  его за руку, придвинул стул, притянул к себе и горячо зашептал в ухо:

- Умоляю, только ты не лезь… У них тут свои дела. Говорю тебе, - сиди и не рыпайся. Себе хуже сделаешь. Умоляю…

Борис пытался вырваться, но тут понял, что выпил напрасно. Движения сделались вялыми, медленными. Ему удалось подняться, но Быстрицкий повис на нем, ухватившись руками за шею и плечи, не давал шагу сделать. Дато лежал на земле, его били ногами. Он закрывал  ладонями окровавленное лицо и стонал. 

- Хватит, господи, - громко и четко сказала Лиза. - Вы же культурные люди… Ну, что вы…

Кто-то открыл багажник, из него выволокли щуплого человека в светлых брюках и голубой рубашке навыпуск, разорванной на груди, он был забрызган какой-то бурой жидкостью. Лицо синее, заплывшее от побоев, один глаз то ли выбит, то ли заплыл. Руки связаны за спиной стальной проволокой.

Подошел Морозов, присел на корточки перед  ним, что-то сказал, но человек не ответил. Морозов снова что-то говорил, но человек его не слушал или просто потерял способность слушать. У него тряслась голова, а рот был широко открыт, будто ему не хватало воздуха. Морозов был раздражен, он щурился, что-то повторял, загибал пальцы. Потом встал, отошел в сторону и прикурил сигарету. Его взгляд встретился с взглядом Бориса. Морозов подошел на расстояние шага, бросил сигарету и плюнул на траву. 

- Слушай, комсомольский вождь, - сказал он отрывисто, разделяя слова. - Ты как тестя называешь, папочкой? И какие у тебя с ним отношения? Сыновние, родственные?

- Прохладные.  

- Давай начистоту… С деньгами мы вопрос решили. Ты ничего не должен. Но вот «Волга»… Как с ней быть? Я ведь рассчитывал на тебя. И кажется, предупреждал: мне нельзя динаму крутить. Короче: ты мне должен машину. И ты ее отдашь.

- Это как же? 

- Попросишь папочку помочь. Он все устроит. Но поторопись. Иначе я огорчу твоего родственника. Он уверен, что отдал дочь за положительного парня, строителя коммунизма. А паренек-то с гнильцой. Шубин узнает о твоих отношениях с неким иностранцем по имени Пол Моррис. Интересный тип этот Пол, правда? Очень интересный. Спекулянт антиквариатом, контрабандист. И ты с ним заодно. Папочка не очень обрадуется. Как думаешь?

Борис почувствовал себя так, будто пропустил тяжелый удар под ложечку. Дыхание перехватило, он хотел что-то сказать, ответить, но не мог. Сел, словно парализованный, и таращил глаза в темноту.

- Пол Моррис - журналист, - сказал он. - Он…

- Не хочу слушать этот жалкий треп.   

Морозов отошел в сторону, взял за руку Лизу, увел за собой, посадил в машину, сам сел за  руль и уехал. Борис встал, стараясь прийти в себя. Он смотрел на Дато, - тот лежал на траве с закрытыми глазами и не двигался. Кровь на лице стала засыхать. Другой мужчина со связанными руками и дрожащей головой стоял на коленях, тихо стонал и таращил глаза, будто чувствовал, что самое страшное еще не начиналось, но ждать уже недолго. Борис подошел к Дато, наклонился, приложил пальцы к шее, кажется, пульса нет. 

Но тут кто-то подскочил сзади, и с размаху ударил по затылку веткой, короткой и тяжелой, как дубина. Мир закружился перед глазами, небо поменялось местами с землей, Борис почувствовал, что проваливается в пропасть. Он очнулся, когда небо сделалось черным, высыпали мелкие холодные звезды и появилась молодая луна. Он сел на холодную влажную траву, пощупал затылок. Болит голова, что ж, это неплохо, значит, он жив. Тлел костерок, слышался плеск близкой реки. А вокруг - никого. Откуда-то из темноты появился Быстрицкий с фонариком в  руках.

- Ну, все в порядке? - спросил он. - Я давно уж дожидаюсь, когда вы в себя придете. Ничего страшного не случилось. Просто ушиб. Я осмотрел… Да, я немного понимаю в медицине. 

Он помог  подняться, довел до машины и принес портфель. Дорогой он молол какую-то чепуху, перескакивая с одного на другое. Мол, сегодня у Морозова было плохое настроение, у него какие-то неприятности, но он человек отходчивый, наговорил всякого, что поделать, - не сдержан на язык, - потом жалеет о сказанном, даже прощения просит. Да, и такое бывает… Борис чувствовал себя ужасно, голова раскалывалась, на шее, в том месте, куда ударили палкой, было довольно глубокое рассечение, из ранки сочилась кровь. Быстрицкий сказал, что к врачу идти не надо, а то он будет приставать с вопросом, как при каких обстоятельствах получил травму, кто ударил и чем. И не окажет помощи, пока не услышит правду. Кроме того, врачи обязаны сообщать милиции о таких вот, подозрительных травмах.  

Они заедут в гараж Быстрицкого, это по дороге, там есть все необходимые медикаменты и чистая вода. И вправду, до гаража доехали быстро. Быстрицкий, включил в боксе свет, очень ловко, словно профессиональный врач, обработал рану, заклеил ее пластырем. И сказал, что это сущий пустяк, царапина, не стоило беспокоиться. Затем посадил Бориса в машину и отвез домой.  Борис открыл дверь квартиры во втором часу ночи. Жена уже спала, он разделся, сел в кухне и приложил к затылку кубики льда, завернутые в полотенце.

(Продолжение - Глава 36)

Москва, 1979 - все главы