(Продолжение. Начало книги - здесь)

С раннего утра Гончар и Лыков сидели на заднем сидении служебной машины, стоявшей во внутреннем дворе многоэтажного дома по проспекту Мира, где жила семья Зотовых. Рабочий день Бориса начинался с девяти утра, но он жил по какому-то своему графику и переступал порог кабинета около десяти, но не раньше. Сегодня предстояло провести в квартире Зотовых так называемый негласный обыск, без протокола, понятых и прочих формальностей. И без ведома хозяев, разумеется. Гончар надеялся, - авось, среди вещей попадется что-то интересное для следствия.  

Несколько оперативников заняли позиции возле дома и ждали, когда супруги Зотовы уйдут на работу. Первой вышла Галя, молодая, красивая, в туфлях на высоких каблучках, она не пробежала, а пролетела от подъезда до арки, и пропала. Гончар проводил ее долгим грустным взглядом, засмотрелся на тонкую талию и ножки, вздохнул, но ничего не сказал. Через час сорок вышел Борис. Он выглядел не выспавшимся и усталым, будто всю ночь работал. Борис был в брюках и рубашке с галстуком, пиджак перекинул через руку, в другой руке тонкий портфель. Обычно он ездил на работу на метро, но в этот раз сел в «жигули», стоявшие у подъезда, завел двигатель и отчалил. 

Гончар посмотрел на часы и сказал, что на всякий случай надо подождать еще минут тридцать. Бывают, что люди забудут что-нибудь и возвращаются с полдороги, такие сюрпризы ни к чему. Стасу Лыкову не сиделось, он хорошо выспался и был готов спорить с начальником. 

- За машиной Бориса следуют наши люди, правильно? 

- Положим, так, - кивнул Гончар.

- Нас по рации предупредят, если он задумает вернуться? 

- Должны предупредить.

- Так зачем сидеть и попусту тратить время? 

Гончар промолчал в ответ. Больше не сказал ни слова ни оперативник, сидевший спереди, ни водитель. Гончар хмурился и думал о своем. Он не любил бумажную работу, часы, проведенные за письменным столом, делали его вялым и апатичным. За последние недели, перечитывая горы справок и отчетов, он наглотался пыли и так безнадежно сник, - что не бодрил даже растворимый кофе. Кое-какие надежды он связывал с встречей Бориса и Чаркиной. Но тут, - надо признаться, - все прошло не слишком удачно. 

Борис отказался от предложения заглянуть на огонек и за бутылкой вина вспомнить молодость. А жаль, в комнате женщины уже была установлена аппаратура, в случае удачи, Гончар получил бы серию пикантных снимков, которые можно было направить на работу Бориса, его начальству, в партком и профком. А заодно уж и законной супруге. Никто не хочет испортить карьеру молодому комсомольскому вожаку или его семейные отношения, но сейчас, - это Гончару подсказывал опыт, - нужно выбить почву из-под ног Бориса, заставить его нервничать, лишить покоя, сна. В  таком состоянии люди допускают роковые ошибки, совершают поступки, о которых жалеют остаток жизни, - но ничего не вернешь. 

Борис не соблазнился прелестями бывшей подруги, устоял. То ли с годами научился беречь репутацию комсомольского функционера, выбирать связи, то ли совсем остыл к этой женщине. А разговор о ребенке, болезненном мальчике, разговор больше похожий на грубый шантаж, не вызвал бурных эмоций, отклика в отцовском сердце, Борис только обещал достать деньги, - и все на этом.

Через полчаса на седьмой этаж поднялись два техника в рабочих комбинезонах, с ними Гончар и Лыков. Еще один техник, в рабочей куртке и штанах, был на этаже, он уже справился с двумя замками и оставил входную дверь в квартиру приоткрытой. Теперь техник размотал катушку с проводом, вытянул кабель на полу лестничной площадки, залез на стремянку и копался в распределительном щитке. Если кто из соседей поинтересуется, что за люди в подъезде, - электрики проводку чинят.  

                                                                     *    *    *

Последним вошел в квартиру Гончар, запер дверь с внутренней стороны. Еще попахивало подгорелой яичницей и кофе. Квартира двухкомнатная, не маленькая, но какая-то запущенная, обставленная кое-как, здесь мало семейного уюта. Гончар натянул резиновые перчатки, надел поверх ботинок пластиковые бахилы. В квартире не должно остаться никаких следов пребывания чужих людей. Техники начали обыск от входной двери, пошли в сторону кухни, и дальше по часовой стрелке через коридор к ванне, туалету и комнатам. Они перебирали вещи, делали фотографии. Гончар приказал Лыкову сесть за кухонный стол, и молча сидеть и наблюдать, как работают эксперты криминалисты. 

Сам побродил по кухне, блуждая взглядом по сторонам. Пожелтевшие от времени полки, грязная посуда в раковине, посередине прямоугольный стол, несколько стульев и табуреток, окно выходит во двор. На деревянном подоконнике роман Ремарка «Три товарища» в зелено-серой потертой обложке и вчерашний номер газеты «Московский комсомолец», судя по тому, как сложена газета, ее не читали, ей били мух. Тут же на подоконнике увядший цветочек в большом глиняном горшке.

Гончар прошелся коридором, оказался в спальне. Он заглянул в ящики трильяжа. Обычная женская ерунда: полупустые склянки от духов и крема, не распечатанная колода карт, железная коробка из-под конфет с бумажным мусором: старыми квитанциями из ломбарда, стопкой облигаций государственного займа выпуска тысяча девятьсот сорок седьмого года, несколько писем от двоюродной сестры и старых фотографий. 

Он сел на неубранную двуспальную кровать, осмотрел и прощупал матрас, перешел к трехстворчатому шкафу, румынскому с продольными и поперечными латунными полосами и запыленным зеркалом в полный рост. Глянул на свое отражение и подумал, что выглядит уставшим, серым, будто запылилось не это зеркало, а его лицо. Он открыл дверцу, выдвинул ящики, осмотрел содержимое. Тут он поднял голову и увидел на шкафу фотоувеличитель, Гончар придвинул ближе стул, залез на него. На этой штуковине не было пыли, кажется, увеличителем пользовались недавно. На шкафу слой пыли, а на фотоувеличителе нет. 

Рядом глянцеватель, тоже тщательно протертый. Из бумаг известно, что Борис увлекался фотографией с юности, но занимается ли этим сейчас - ничего не сказано. Гончар сделал пометку в блокноте и перешел в другую комнату, - нечто среднее между гостиной и рабочим кабинетом, мебели много, но вся не новая, из разных гарнитуров, на полу круглый ковер, на стенах картины маслом, фотографии в рамочках под стеклом, две книжные полки. 

Берем первую книгу, наугад, что это? Так… Сборник сочинений московских поэтов, библиотечка «Тебе в дорогу, романтик». Смотрим дальше. Другая книга нестандартного размера, твердый переплет, но на ней - ни названия, ни имени автора. Похожа на альбом, но не альбом. Гончар раскрыл книгу, так и есть самиздатовская литература:  перепечатанные на тонкой бумаге антисоветские тексты Войновича, Гинсбурга, Синявского. Рядом перепечатка Солженицына, тоже сброшюрованная, прошитая, в твердом переплете, - «Раковый корпус». Одно название чего стоит, ясно, - раковый корпус - это Советский Союз, а его граждане безнадежно больные люди, которым назначено свыше умереть в муках. Вошел Лыков, он засиделся на кухне и жаждал новых впечатлений. Он тоже стал смотреть книги, присвистывая время от времени.

- Знал бы товарищ Шубин, что читает его дочка с зятем, - Лыков листал «Доктора Живаго» Пастернака, изданный в Париже в издательстве «Умка Пресс». - Господи, да он бы просто со стыда умер. Я вот одного не понимаю, товарищ майор, почему государство носится с этими инакомыслящими? Разъяснительные беседы, товарищеские суды по месту жительства… В итоге им за антисоветскую деятельность дают чисто символические сроки - год-другой ссылки или колонии-поселении. Иногда добавляют статью за педерастию, ну, чтобы срок побольше назначили. А они отсидят, снова вернутся. И все идет по новом кругу. 

- А ты что предлагаешь?

- Можно вопрос решить быстро. Адреса мы все знаем. В одну ночь всех берем, в течении недели проводим заседания суда. Каждому - лет по десять. А по окончании срока - бессрочная ссылка без права жить в крупнейших городах СССР. Никаких диссидентов больше не будет в помине. А горстка евреев, что собралась Израиль, путь уезжает. Без них воздух чище. 

- Не так все просто. Это большая политика, а не просто диссиденты. Ну, посадим их. А что скажут американцы? А вдруг они возьмут и объявят бойкот Олимпиады, к которой мы десять лет готовились. А вдруг перестанут продавать нам важные технологии и оборудование. И целые отрасли экономики встанут. Например, мы не сможем извлечь нефть из пластов глубокого залегания. 

- И черт с ней, нефтью. Мы что, без нее прожить не можем?

Гончар приложил палец к губам и заговорил шепотом, чтобы не услышали криминалисты, копавшиеся на кухне. 

- Без нефти проживем. Но как быть с родственниками, например, Юрия Владимировича Андропова? 

- В смысле? - Лыков закрыл  книгу и поставил на полку.  

- Ты знаешь, что его ближайшие родственники - не самые благонадежные люди? И книжки вроде этих пачками читают. И не только читают, но помогают распространять антисоветскую литературу. Этих людей тоже осудить на десять лет, а потом в ссылку? Может, сразу расстрелять? Ах, дорогой товарищ Лыков, не все так просто. Диссиденты - это большая игра, большая политика. И если мы прихлопнем их одним махом, - ничего не выиграем. И многие наши товарищи без работы останутся. Нечего будет делать, если диссиденты по лагерям сидят.   

Гончар засмеялся, достал с полки книгу и стал листать страницы. Лыков оставался серьезным. 

- И все-таки не понимаю, зачем заниматься прослушкой, скрытым наблюдением, заводить осведомителей. Тратить деньги и время на диссидентов. А потом разрешать им выезд из СССР и слушать, как они тявкают по «Голосу Америки». И на «Немецкой волне» поливают нас грязью. Не понимаю…

- Может быть, тебе еще рано это понимать, - Гончар поставил книгу на полку и взял следующую. - Для самообразования советую прочитать то, что видишь здесь, в этой библиотеке. У нас для узкого круга читателей, имеющих соответствующий допуск, эти книжки издают. Да, да, мы  сами издаем в своей советской типографии антисоветскую литературу. Ее можно брать в Спецхране и читать в свободное время. Я так перечитал почти всех диссидентов. И скажу тебе так: скучно это, пустая тягомотина. Одна веселая вещь попалась «Жизнь Ивана Чонкина», да, там много юмора. Но злобы на Россию столько, что весь этот юмор она уничтожила, сожрала. И ничего не осталось кроме злобы. Ладно… Слава Богу, мы с тобой не  занимаемся мышиной возней с диссидентами. Мы делаем важную работу, а не в игрушки играем. 

                                                          *     *     *

Закончив с книгами, Гончар сел на пол, открыл нижние дверцы серванта: стопки тарелок, столовые приборы. Он перебрался за письменный стол, стал один за другим выдвигать ящики. В нижнем высоком вместительном ящике лежали фотокамеры: видавший виды «Зоркий» и «Зенит - Е» в черном кожаном футляре. Гончар повертел в руках «Зоркий»: камера с дефектом, защелка крышки болтается. «Зенит» почти новый, последняя модель с олимпийской символикой, выпущен, судя по маркировке около года назад, такую камеру пока что можно купить только в магазинах «Березка», да, хорошая вещь. 

В комплекте светосильный объектив. А в железной коробке из-под импортных конфет три запечатанные коробочки. Судя по маркировке в них неиспользованная негативная пленка «Свема - 320». Теперь присвистнул Гончар. Он обернулся на Лыкова, стоявшего за спиной, снизу вверх посмотрел на него, улыбнулся, выставил вперед кулак и поднял большой палец. Затем наклонился, пошарил рукой в дальних углах ящика. Один мусор, проявленных пленок нет.

- Ну, что скажешь? - спросил Гончар. 

- У Зотова опыт работы в милиции, - пожал плечами Лыков. - А он хранит пленку в письменном столе… Глупо. Наверное, ему в голову не приходило, что мы можем придти средь бела дня и… В милиции, где он работал, негласные обыски не практикуют.

- А почему он должен прятать пленку? Обычную, купленную в советском магазине? Зотов уверен, что бояться ему нечего. У него даже запрещенные книги на полке стоят. А за хранение пленки тюремный срок не дают. И за фотоаппарат тоже. Наверное, и я бы с таким тестем не боялся ни черта, ни дьявола. И хорошо, и чудесно, пусть Зотов ни о чем плохом не думает. 

В глубине души Гончар надеялся на удачу, но не предполагал, что все будет так просто, - только руку протяни и вот она. Он вытащил «Зенит» из футляра положил на стол, достал из кармана увеличительное стекло и стал внимательно разглядывать поверхность камеры. На пластмассовом покрытии небольшие царапинки, но едва ли разглядишь невооруженным взглядом. А вот на металле внизу, рядом с заводским клеймом и номером нацарапаны чем-то острым буквы Б и З, - инициалы Бориса. Дурная привычна везде оставлять знаки, буквы… Словно в каменном веке пещерные люди. Трудно сказать, зачем он это нацарапал. Впрочем, это не важно. 

Если пленки, найденные в Лосинке, отсняты этим фотоаппаратом, значит, расследование подошло к концу. Как по пуле можно определить, из какого оружия она была выпущена, так по использованной фотопленке можно определить, камеру, которой снимали. Внутренние части камеры оставляют на целлулоиде едва заметные характерные следы, которые может сделать только эта конкретная камера и никакая другая. Так или иначе, специалисты выполнят экспертизу за два-три дня. Жаль, прямо сейчас нельзя взять с собой этот фотоаппарат. 

Тут надо по-другому. Сейчас техники сфотографируют «Зенит», а в лаборатории на Лубянке за сутки изготовят точную копию этого фотоаппарата. Те же царапинки, монограмма, заводской номер на задней крышке и даже штамп ОТК. Зотов может отличить копию от оригинала разве что при помощи микроскопа. Через два дня Гончар откроет дверь отмычкой, проникнет в квартиру и поменяет одну камеру на другую. Эксперты в срочном порядке выполнят исследование и ответят на вопрос: этой камерой сделаны негативы из Лосинки или другой? Но  Гончар не сомневался, - заключение экспертов будет положительным. Интуиция редко подводила, и сейчас не подведет. 

Он подколет результат экспертного исследования к делу. Вернется сюда и снова поменяет камеру, положит «Зенит» Зотова на место. Тогда останется лишь выполнить некоторые формальности. Задержать Бориса, предъявить ему обвинение и отправить в Лефортовскую следственную тюрьму. Затем предстоит провести официальный обыск в квартире, с понятыми и протоколами, изъять камеру. 

Зотов может отпираться сколько угодно, но в этом уже не будет смысла. Ему не поможет ни высокопоставленный тесть, ни сам господь Бог, потому что есть в жизни ситуации совершенно безнадежные. Борис неглупый парень, поэтому поймет, что у него нет даже призрачного шанса на спасение, и начнет давать показания. Конечно, он ни в чем не раскается, - не из того теста слеплен, - но наверняка захочет немного облегчить страдания, сократить трудную мучительную дорогу, которая пройдет через множество допросов, через физическую боль и моральные унижения. И кончится в сыром тюремном подвале, выстрелом в затылок.

(Продолжение следует)

Москва, 1979 - все главы