Ревность. Глава 18 (начало книги здесь)

Машина взобралась на холм и встала на ровной площадке, погасли фары и габаритные огни, только «дворники» смахивали с лобового стекла дождевые капли. Отсюда открывался потрясающий вид на поместье «Волчий ручей». Вдоль дороги от ворот до особняка, изгибавшейся подковой, стояли декоративные светильники. Дом был подсвечен желтыми и зеленоватыми лампами, спрятанными в вечнозеленых кустах, все окна погашены. Сам дом с фасадом из природного камня и дорогой черепицей почему-то производил впечатление унылое и зловещее. 

Во флигеле, который занимал Роберт Милз, свет горел в спальне на втором этаже и внизу, на кухне. Иногда на полупрозрачные бумажные жалюзи ложилась тень человека, видимо, Роберт что-то готовил или бесцельно бродил по кухне, потягивая водку со льдом и соком. Радченко подумал, что Милз завидный жених и запросто наполнит смыслом жизнь любой женщины. Он недурен собой, богат, образован. 

- Милз знает об Ольге нечто важное, - Джон протер куском замши стекла бинокля. – Не может не знать, если доверил ей такие деньги. У меня в колледже тоже были подружки. Но я бы не рискнул дать ни одной из них даже семьсот баксов.

- Может быть, он просто щедрый человек.

- Это не щедрость, это природный идиотизм. Пока Милз учился, а этому он посвяти большую часть жизни, он превращался в законченного идиота. Почему так: чем дольше человек постигает разные науки, тем глупее становится? 

- У меня нет ответа, - сказал Радченко.  

Джон, не отрываясь, разглядывал в бинокль флигель и дом. Радченко включил радио, прослушал большой полночный выпуск новостей и передачу о джазе. Прикрывая ладонью огонек, выкурил пару сигарет, снова вспомнил разговор жены с подругой – и мучительно захотелось выпить. Он даже запустил руку во внутренний карман куртки и нежно, как любимую женщину, погладил кончиками пальцев стальную фляжку, чуть глаза не закрыл, предвкушая удовольствие. 

Милз, поужинав, вышел из дома, открыл ворота гаража и зажег свет. Внутри стояли четыре машины, в том числе «Корвет» последней модели и навороченный «Шелби». Милз открыл капот синего «Комаро» шестьдесят шестого года, засветил переносную лампу, принес инструменты в пластиковом ящике и стал ковыряться в двигателе. 

Джон молча сопел, злился и, не отрываясь, смотрел в бинокль. Радченко слушал радио, передавали ток-шоу «Я полюбила его потому что…» Молодая женщина рассказывала, что любовь пришла к ней случайно, в ресторане она обедала с сослуживцем неким Сэмом, к которому прежде не испытывала теплых чувств. Когда принесли десерт, дама обратила внимание, что у мужчины форма ушей, как у ее кумира Майкла Джексона, ныне покойного. Это не случайное наблюдение, это любовь постучалась в сердце, неожиданно и властно. Женщина оставила семью и теперь живет с новым другом, которого называет не Сэмом, а Майклом. Радченко стал мучительно вспоминать фурму ушей Майкла Джексона, но память подвела. 

Другая радиослушательница рассказала, что ее избранником стал почти незнакомый парень, который пленил ее походкой ленивого ковбоя. Он прогуливался по улице, заложив большие пальцы за ремень джинсов, и едва передвигал ноги. В этом было что-то неизъяснимо притягательное. А вот в постели молодой человек разочаровал, он оказался вялым и ленивым, как его ковбойская походка. 

Еще одна женщина сказала, что знакомый мужчина в его новых солнечных очках очень похож на инопланетянина: невысок ростом, огромные миндалевидные очки, напоминающие глаза инопланетянина, и неразвитое тело астенического подростка. Она отдалась своему «инопланетянину» без раздумий, переспать с пришельцем из другого мира ее давняя мечта, земные мужчины так банальны и предсказуемы, так надоели своей унылой похотью, что вызывают приступы тошноты. Впрочем, инопланетяне не лучше, увы, и среди них попадаются импотенты.

*     *     * 

Сверкнула молния, раскроив ночное небо на мелкие куски, прокатился тяжелый раскат грома, будто ударили из тяжелого орудия. Внизу, в поместье замигали и погасли фонари. Когда они загорелись снова, Милз уже сидел в машине, выезжая из гаража. Джон бросил бинокль, включил заднюю передачу и, круто развернувшись, помчался вниз. 

Радченко пристегнулся. Несколько виражей, и впереди показались фонари синего «Комаро». Джон повис на хвосте, отстав всего на несколько ярдов. Не снизив скорости, догнал Милза, когда кончился прямой участок дороги. «Комаро» притормозил, чтобы вписаться в поворот, а может быть, просто хотел пропустить лихача, увязавшегося следом. 

Снизив скорость, Джон ударил углом бампера в пространство между задним бампером и задним колесом «Комаро». Милз вывернул руль, чтобы не вылететь с дороги и не сорваться вниз со склона, нажал на тормоз, но машина сохранила инерцию движения. На скользкой дороге она потеряла управление, чудом не слетела вниз, ее развернуло на девяносто градусов, выбросило на встречную полосу, протащило вперед ярдов на пятнадцать и снова развернуло. «Комаро» остановился на краю склона, круто уходящего вниз. 

Джон, обогнав «Комаро», притормозил, резко вывернул руль и рывком вернул его в прежнее положение, развернув машину на сто восемьдесят градусов, проехал немного вперед и остановился. Милз выскочил из «Комаро», сжимая кулаки. Джон, схватив фонарь с длинной ручкой, похожий на дубинку, толкнул дверь и рванулся навстречу. Сверкнула молния, Радченко видел широкую спину Джона, поднятую руку и фонарь, занесенный над головой. Радченко сорвался с места, прыгнул на асфальт. Дождь припустил с новой силой, ветер поднялся такой, что мог запросто сбить с ног. 

Стало совсем темно, освещенным оказался участок дороги, куда падал свет фар «Импалы». В полосу света попадали ноги человека, неподвижно лежащего на асфальте. Правый ботинок слетел и потерялся в темноте. Радченко хотел что-то сказать, но подумал, что все слова сейчас – лишь пустой набор звуков. Джон ехал сюда не за тем, чтобы понаблюдать, как Милз готовит ужин и копается в гараже, у него были другие планы. Джон сотрудник ФРБ, хоть и бывший, и отдает себе отчет в том, что делает. Кроме того, он знает местные законы, знает, сколько лет сидеть в тюрьме за избиение человека, его похищение и удержание в неволе. 

Рот Милза был открыл, на лбу, вдоль линии роста волос рассечение от удара фонарем. Из раны сочилась кровь, она, мешаясь с водой, заливала левую часть лица и глаз. Джон наклонился, заковал Милза в наручники, и, покосившись на Радченко, сказал:

- Помоги. Одному неудобно. 

Они ухватили Милза за плечи и ноги, кое-как затолкали на заднее сидение «Импалы». Джон сел за руль и через четверть часа притормозил перед закрытыми воротами из железных палок. Он вышел и долго возился с ржавой цепью, заменявшей замок. Милз пришел в себя и копошился сзади, как навозный жук, стонал и ругался последними словами. Он хватался окровавленными ладонями за передние сидения и подголовники кресел, пытался сесть, но ничего не получалось. Он плохо видел, кровь заливала глаза, и плохо соображал после тяжелого нокаута. 

Джон справился с цепью и, злой и мокрый до нитки, вернулся.  

*     *     *

Проехали узкой дорогой, остановились на пустыре. Радченко вылез первым и посветил фонарем в темноту. В нескольких ярдах огромная яма, на дне которой стояла вода. Судя по отвалам земли и щебня, здесь собирались строить то ли новый дом, то ли конюшню, то ли большой гараж. Джон сграбастал Милза за ворот куртки, дотащил до края ямы и лягнул его так, что у пленника подломились ноги, и он опустился на колени. Чтобы разговор шел веселее, Джон влепил Милзу пару пощечин.  

- Мы с тобой прошлый раз не закончили беседу, - прокричал Джон. – Вот я и вернулся. Ну, чтобы еще немного поболтать. Ты не против? 

- Ублюдок – прокричал Милз. 

- У меня пара вопросов. И ты на них ответишь прямо сейчас. 

- Пошел к черту, урод, - крикнул Милз, голос дрожал и срывался. – Я лучше сдохну, чем скажу хоть одно слово… Будь ты проклят. 

Одной рукой Джон сжал горло противника, открытой ладонью ударил его по лицу справа и слава. Майлз что-то закричал. Джон ударил его кулаком по шее. Радченко отвернулся, он старался думать о чем-то приятном, отдыхе на море или прогулке в лесу. 

Помнится, прошлой осень с Галей они гуляли в чудесно месте, это в двух часах езды от Москвы. Прозрачная березовая роща, закатное солнце, желтая листва под ногами… Он видел лицо жены, молодое и счастливое, видел ее улыбку. На том приятные воспоминания обрывались, словно старая тронутая тленом кинопленка. Вместо леса и моря Радченко видел фотографии, где Галя в обнимку с Павлом Хохловым, этим бродячим куском дерьма, бежала по людной улице и садилась в такси.

- Свети сюда, - закричал Джон. – Я ни хрена не вижу. Сюда…

Радченко направил световой круг фонаря на Милза. Тот стоял на коленях, на голове у него был пластиковый пакет, Милз мычал, тряс руками, закованными в наручники. Он задыхался и, кажется, готовился умереть. Джон сорвал пакет с головы. Милз, хватая ртом воздух, повалился на мокрую траву. Джон не дал ему долгой передышки, задал пару вопросов, вместо ответов получил оскорбления и проклятья, и снова натянул пакет на голову.         

Мужества Милзу хватило на десять минут. Когда Джон в очередной раз позволил своей жертве сделать несколько глотков воздуха, лицо Милза свело судорогой, из горла вырвались стоны и всхлипы. Радченко стоял в какой-то глубокой луже, потому что сухого места не было. Он светил фонарем в лицо Милза, бледное, перекошенное от злости и страха близкой смерти. То ли он плакал от бессилия, то ли это не слезы, а дождевые капли бежали по щекам и подбородку. 

- За каким чертом ты дал моей жене деньги? – крикнул Джон. 

По-прежнему дождь лил как из ведра, на востоке за холмами небо озарялось всполохами молний, грохотало так, что, кажется, небо вот-вот обрушится на землю, и вместе с землей исчезнет навсегда где-то в преисподней, в черном беспросветном мраке. 

Ветер затихал и налетал с новой силой, надувая куртку Радченко пузырем, приходилось широко расставлять ноги, чтобы сохранить равновесие. Этот ветер уносил в темноту вопросы, которые отрывисто выкрикивал Джон и ответы Милза. Радченко испытывал приступы тошноты, было холодно. Милз, стоя на коленях, говорил быстро и сбивчиво. Делал паузы и снова говорил без остановки, не дожидаясь вопросов. Радченко старался разобрать слова, но не мог. Но вот ветер стих и стало слышно, как Джон прокричал, близко наклоняясь к Милзу:  

- После того, что случилось, я не могу оставить тебя в живых. Как ни крути, придется тебя кончать. Прямо сейчас. Но у тебя еще есть шанс облегчить душу перед смертью. Говори. Хочу услышать хоть слово правды. 

- Я все сказал, - прокричал Милз. – Мне нечего добавить. Я не стану обращаться в полицию. Поверьте, я не стану… Я хочу жить. 

Милз зарыдал. Джон поднял взгляд на Радченко и, выкатывая белые от злости глаза, проорал страшным голосом:

- Давай сюда ствол.

Радченко вытащил из-под ремня короткоствольный револьвер и вложил его в лапу Джона. Милз закрыл лицо руками, закованными в стальные браслеты. Он точно знал, что не проживет и минуты. Джон приставил ствол к виску Милза и взвел курок. 

- Нет, - закричал Милз. – Я же все сказал. Все, что знал. 

Джон, кажется, понял, что Милз не врет и теперь из него уже нечего вытянуть. Ни фразы, ни слова, ни полслова… И этот спектакль надо кончать до того, как знаменитый экономист умрет от инфаркта. 

- Черт с тобой, - крикнул Джон. - Живи пока…

Он сунул револьвер в карман, снял с Милза наручники и дернул кверху за воротник матерчатой ветровки. Когда Милз, перепачканный грязью, поднялся, у него так дрожали колени и бедра, что он едва мог держаться на ногах. Он мучительно долго и трудно, спотыкаясь на ровном месте, скользя башмаками по мокрой траве, шел к машине и залезал на заднее сидение. А затем повалился лицом вниз, обхватил голову руками и так замер. 

Устроившийся за рулем Джон спросил Радченко: 

- Ты еще не все выпил?

Из кармана появилась стальная фляжка, Джон отвинтил колпачок, поднес к губам и сделал пару добрых глотков. Затем оглянулся и сказал:

- Я тебя не грохнул только потому, что этот парень, - он похлопал по плечу Радченко, - этот парень за тебя очень попросил. Ну, просил оставить тебя на этом свете. А я не смог отказать. 

Милз всхлипнул в ответ. Вскоре машина остановилась перед воротами «Волчьего ручья». Милз кое-как выбрался из салона и медленно, переваливаясь, как пингвин, побрел вверх по дороге. Один башмак потерялся, куртка, мокрая и грязная, лопнула на спине. Он сутулил спину, ноги по-прежнему дрожали. Под порывами ветра, Милз был готов повалиться на асфальт и больше не подняться.

*    *    *

Телефон зазвонил, когда Девяткин толкался в метро. Беспокоил Михаил Голуб, заместитель начальника управления собственной безопасности ГУВД. Он сказал, что появились важные новости, надо бы срочно встретиться, желательно прямо сейчас. Скажем, в ресторане «Огни», это недалеко от работы. Девяткин ответил, что будет на месте через полчаса. 

Он успокоил себя мыслью, что «Огни» - не самое дорогое заведение в городе. Значит, у Голуба действительно есть новости, поход в ресторан нужен для дела, а не для того, чтобы полакомиться деликатесами за чужой счет. Цены в ресторане оказались умеренными, но Голуб был голоден и сделал такой заказ, что опять получилось очень дорого. Девяткин ограничился котлетой с жареной картошкой и стаканом воды.   

- Осетрину надо есть с хреном, - Голуб запивал рыбу белым французским вином. – Но не простым хреном, обязательно на сметане. Ни в коем случае не с горчицей, она весь вкус перебивает. И вино должно очень быть нежным, с тонким вкусом. 

Голуб немного поговорил о своих кулинарных пристрастиях и перешел к делу. 

- Новости неважные. Начальство требует твоей крови. Им нужно показательная расправа над одним из лучших оперативников. Из Министерства внутренних дел звонили нашему руководству, интересовались: как продвигается дело о гибели человека во время допроса. Время идет, пора ставить точку, пусть управление внутренней безопасности скорее завершает эту канитель. Если Девяткин виновен, он должен быть наказан. Очень жестко, без оглядки на его прошлые заслуги. Увольнение из полиции и… Под суд. 

В горле запершило, Девяткин отложил вилку и сделал пару глотков воды.                

- И что? Ничего нельзя сделать?

Голуб дружелюбно улыбнулся и сказал, что сегодня он был у руководства. Доложил, что в действиях Девяткина пока не усматривается ничего противозаконного. Задержанный мужчина, ранее судимый, умер во время допроса от сердечного приступа. Короче, Голуб соврал начальству. Врать – это против его принципов. 

Но для хорошего человека он готов пойти и на более серьезные нарушения. Скажем, можно надавить на судебного эксперта и так все представить, будто Девяткин и вправду ангел. А крылья в кобуре носит вместо пистолета. Конечно, потребуются ответный жест вежливости. Как раз подвернулась возможность наградить парней из управления медалями за безупречную службу. Но надо подмазать кое-кого из начальства, иначе приказ о награждении будут месяцами перекладывать со стола на стол, пока не потеряют. Словом, нужны деньги, ведь люди без медалей останутся. 

- Сам знаешь, как у нас все делается, - вздохнул Голуб. – Без взятки – ни шагу. И медали задаром не дают.  

- В другой раз медали получат, - пытался отговориться Девяткин. – Им что, срочно?

- Сейчас появился реальный шанс. У тебя же есть медали. Даже орден есть. А почему другим нельзя иметь награды? 

- Можно, почему нет, - замялся Девяткин. – Пусть имеют. Лично я не возражаю… 

- Ну, главное, что ты не возражаешь, - нахмурился Голуб. – Конечно, я мог бы обратиться за помощью к другим людям… Помогут. Но сейчас я тебе нужен гораздо сильнее, чем ты мне. Понял?

- Конечно, конечно…

- Я до сих пор подполковник. Засиделся в этом звании, пора расти. Но полковника – сам знаешь - без доброй взятки никто не даст. У начальства один ответ: гони деньги. Но первым делом надо получить нашивку за ранение. Ранение – вещь нужная. Пенсия не за горами. Я должен думать о будущем. А с ранением и пенсию прибавят, и полковника дадут. Почет, уважение… И запись будет в личном деле. Сам знаешь, сколько ранение стоит. Ну, при исполнении служебных обязанностей. Так что я сейчас не при деньгах. Все средства уходят, чтобы получить нашивку. Одному дай, другому… Совсем люди совесть потеряли. Оборзели. Одно слово - скоты. Со своих товарищей деньги тянут.      

- И сколько? – сердце заныло.

- Сегодня у тебя счастливый день. А у меня хорошее настроение. Сделаю большую скидку в знак личного уважения. Тридцать пять тысяч долларов, и твое дело будет похоронено. Больше никто и никогда не вспомнит о той сволочи, которую ты убил на допросе. 

- Слушай, мне так часто говорят, что я убил человека на допросе… Так часто, что я сам начинаю в это верить.

- Ну, твой ответ? – Голуб вытер губы салфеткой.

- У меня есть на примете один банкир. Он мне был немного должен за то, что помог ему остаться на свободе. Ну, когда все его друзья надолго сели. Но я же не могу приходить к нему каждый день и говорить: давай деньги. 

- В Москве много банкиров. Иди к другому.   

- Хорошо, я достану деньги. Только дай время. Хотя бы месяц. 

- Десять дней – и ни минутой больше.

Голуб поднялся и убежал. Девяткин оплатил счет, вышел на воздух, долго сидел на скамейке в сквере и курил, прикидывая, где достать тридцать пять тысяч. Никаких вариантов в голову не приходило. Можно продать квартиру. Но где он будет жить? Первое время можно ночевать у знакомых и друзей. А дальше? Перебраться на автобусную станцию или на вокзал? Ответа не было.

(Продолжение следует) 

Все уже опубликованные главы - здесь