Палладио в России или Приют русской души

Мог ли себе представить последыш итальянского Возрождения, сын мельника и ученик камнереза, Андреа ди Пьетро делла Гондола, что его архитектурные штудии станут способом воплощения мечты загадочной русской души?

Андреа ди Пьетро делла Гондола, оставшийся в истории под именем Андреа Палладио, родился 30 ноября 1508 года в Падуе, учился в Виченце, где переквалифицировался в архитектора, влюбился в античность, взял себе псевдонимом прозвище чудотворной статуи дочери Зевса Афины – Палладион.

В Венеции и Винченце возводил церкви, палаццо и, что нам особенно важно, строил по заказам венецианской знати загородные виллы, правила создания которых описал в Четырех книгах об архитектуре.

С тех пор завет Палладио строго следовать симметрии, учитывая перспективы по принципам классической храмовой архитектуры Древней Греции и Рима, сформулированный и подробно регламентированный схемами и формулами, стал настольной библией всех зодчих.

Казалось бы, что в этом удивительного – ну, предтеча классической, классицистической и неоклассицистической архитектуры – что тут такого? Есть же геометрия Эвклида, физика Ньютона, химия Менделеева, наконец…

Ничего удивительного в том, что архитектура всего мира говорит языком палладио, нет.

Если бы не один пустяк.

То, что дворцы и виллы с обязательными портиками, колоннадами, капителями, лоджиями по законам, сформулированным для итальянского средиземноморья, как нельзя лучше подошли для Испании и Франции – понятно. Ну, что может быть приятнее, чем, проснувшись, выйти в шелковом халате на лоджию, открытую легкому утреннему бризу, устроится в удобном кресле и взять со стола чашечку свежесваренного кофе… Или теплым вечером, вернувшись из Ла Скала, устроится между колонн портика так, чтобы капли дождя лишь стучали по ступеням, завернуться в теплый плед, взять в руки бокал вина и, вслушиваясь в шуршание волн по прибрежному песку, бесстрашно ждать песню Сирен.

Но палладианству удалось покорить и туманную Англию, и суровую Канаду, и строгую Скандинавию…

Но не о том сейчас речь.

Сегодня наша история про то, что Четырехкнижье Палладио смогло материализовать мечту той самой русской души, загадка которой из века в век остается притчей во языцех не столько антропологов, сколько самой России.

Палладио пришел в Россию вместе с Петром Великим – строить город Святого Петра по примеру итальянской морской столицы – Венеции.

То есть, конечно, сам Палладио не пришел, он к этому времени окончил свой земной путь, но по его заповедям строилась Петропавловская крепость, его учениками числили себя Джакомо Кваренги, построивший Смольный институт и Академию наук; Иван Старов, украсивший Северную Пальмиру зданиями Таврического дворца и Троицким собором Александро-Невской лавры; Иван Коробов, спроектировавший Адмиралтейство… Остановимся в перечислении – не здесь рассказывать историю Санкт-Петербурга.

Не здесь описывать храм Христа Спасителя и Большой театр, Кремлевский Дворец Съездов и типовой послевоенный кинотеатр – все они – возьмите хоть XVIII, хоть XX - оттуда, из Четверокнижья великого итальянца.

Но вот ведь удивительно – у этих грандиозных строений, призванных всему миру продемонстрировать величие и мощь их хозяина, есть кровные сестры, обладающие отнюдь не воинственным, а теперь уж совсем печально романтическим обликом…

В русской судьбе Андреа Палладио есть, казалось бы, отдельная история. Получилась она из-за того, что его строгие архитектурные правила волшебным образом легли на мятежную душу русского человека так, что с тех пор, лишь только у него появляется возможность организовать для себя свой собственный земной рай – на Руси называемый усадьбой, - он сразу же становится истинным палладианцем.

Потому что со времен Елизаветы Петровны каждая усадьба – если не Петергоф, то минимум Царское Село с обязательными белыми колоннами, венецианскими окнами, ротондами-миловидами. Это ничего, что вид с балкона открывается не на Адриатику, а в лучшем случае, на Маркизову лужу, или на речку Чернавку или вовсе на пруд, главное, что и через него можно перекинуть «каменный мост, на котором бы были по обеим сторонам лавки, и чтобы в них сидели купцы и продавали разные мелкие товары, нужные для крестьян»…

И не важно, что из портика нельзя выйти в оливковую рощу, зато можно с широкого крыльца с обязательными белыми колоннами по скрипучим ступеням спуститься в вишневый сад, пройти к высокому обрыву, раскинуть руки… Ну, почему люди не летают? Я спрашиваю, почему люди не летают как птицы?

И нет беды в том, что по полгода по-над рекой скрипит под ногами не приморский песок, а бесстрастный снег, а по весне-осени неизвестно, сможет ли это колесо проехать от барского дома до тракта…

Ах, эти русские усадьбы, нежные вишневые сады… Строгий петербуржский Павловск, вольное подмосковное Архангельское, изящное орловское Спасское-Лутовиново… несть им числа. Тут, в темных аллеях декабристы обсуждали «Русскую Правду», сюда сбежал из столицы, разочаровавшись в бомонде Чацкий, здесь Пушкин сочинил «Бориса Годунова», тут родились «Дворянское гнездо» и «Обломов», отсюда в Москву рвались, заламывая руки, три сестры… Вырвались…

За двадцатый век усадьбы захирели, рассыпались в прах, их разрезали на шестисоточные участки, срыли бульдозерами, застроили небоскребами… Да нет, не все. Вон, в Завидове старый дом лучше новых гостей иностранных в восторг приводит, на Николиной горе президента принять не стыдно, а простые смертные в Михайловское могут съездить к Пушкину на экскурсию, в Шахматово – к Блоку.

Ну, а если недосуг так далеко ехать – отправляйтесь в Царицыно, созданное, кстати, не без помощи духовных сынов Палладио – Василия Баженова и Матвея Казакова. Там, в Хлебном доме до июля выставка "Палладио в России", сделанная петербуржскими искусствоведами Аркадием Ипполитовым и Василием Успенским для Венеции, которая уже налюбовалась русской архитектурой – такой близкой и непохожей одновременно.

Авторы тонко, умно и иронично собрали все русское палладианство, которое сейчас разрушается, исчезает в небытии, уродуется реставраторами, ничего не знающими о Палладио, но многое - о тех, кто может платить. Найти первозданный образ русского палладианства в жизни не всегда просто, а на выставке это сделать легко. Может, и про себя, про свою мятущуюся, дремучую русскую душу, рождающую цветущую Адриатику среди болот и снегов, что-нибудь понять удастся.

палладио