(Продолжение. Начало книги - здесь)

Джейсон Маркус жил в богатом пригороде и владел приличным куском земли. Его двухэтажный дом с фасадом, облицованным розовым природным камнем, стоял в тени могучего дуба вдалеке от соседских домов. Этот незначительный факт Тухлый отметил про себя, запомнил, но сначала не придал ему большого значения. С задней стороны к дому подступали молодые деревца, спереди была лужайка с ровно подстриженной травой, круглой клумбой с однолетними желтыми и фиолетовыми цветами и декоративными кустами возле крыльца. На газоне, ближе к дороге, воткнули таблички «Дом продается». 

Тухлый оставил машину на площадке перед парадным входом, откашлялся и нажал кнопку звонка. Дверь открыл высокий статный старик с широкими плечами и прямой спиной. Седые волосы коротко подстрижены, на носу очки в пластмассовой оправе. Он был одет в летнюю рубашку с коротким рукавом, светлые шорты и сандалии на босу ногу. Маркус пожал руку гостю и задал парочку вежливых вопросов. Он пригласил Тухлого в дом, повел за собой, через две комнаты, заставленные старой мебелью и кухню с круглым обеденным столом посередине. Из кухни через большую кладовую в гараж, где могли спокойно поместиться четыре машины, но стояла только одна. 

Маркус включил верхний свет и отступил в сторону. Тухлый, влюбившись в машину с первого взгляда, хотел присвистнуть от восторга, но сдержался и не издал ни звука. Светло-бежевый седан был великолепен. Тухлый трижды обошел вокруг машины, посидел в салоне, убедившись, что в машине есть даже кондиционер, по тем временам штука баснословно дорогая. Затем он заглянул под капот и полюбовался восьмицилиндровым двигателем. 

- В объявлении написано, что у машины было два хозяина?

- Точно, - кивнул Маркус. – Первый владелец – мой отец.

Тухлый думал, что зацепить такую тачку - редкая удача. Машина просто уникальная, а ее состояние выше всяческих похвал. Отец и сын Маркусы, кажется, только тем и занимались, что полировали «Бьюик Роудмастер» воском, отгоняли мух и сдували пылинки.

- Почему вы решили продать эту красавицу? Если не секрет.

- В начале пятидесятых машина стоила чуть дешевле четырех тысяч долларов, - улыбнулся Маркус.  – Так что, я делаю неплохой бизнес. А если серьезно: моя жена в больнице уже полгода. Страховка уже не покрывает всех расходов. И дочери надо помочь… Она библиотекарь в Сан-Франциско. А это дорогой город. Словом, нужны деньги. Мы с женой решили продать все лишнее. В том числе эту машину и дом. Найдем что-то подешевле. Сейчас здесь живу только я. Дом большой. И мне тут одиноко. Бывает, целыми днями я не вижу ничего, кроме своего отражения в телевизоре. 

- Понимаю, - кивнул Тухлый. – Дом хороший. Но сейчас не лучшее время для продаж. 

- Я не могу ждать, - сказал Маркус. – Хотите лимонада?

- С удовольствием. 

Тухлый бросил последний взгляд на машину и прошел в дом. Хозяин насыпал льда в высокий стакан, налил из кувшина домашнего лимонада и пригласил гостя в комнату. Устроившись на диване перед телевизором, Тухлый залпом выпил лимонад и попросил еще. Он сидел, развалившись, и чувствовал, как рукоятка пистолета, засунутого под ремень и рубашку навыпуск, давит спину. Было неудобно, даже немного больно, но Тухлый продолжал сидеть, не меняя позы.  

- Жарко сегодня, - сказал он, подбираясь к главному. – Чертовски жарко. 

- Для здешних краев это норма, - Маркус улыбнулся. - Ваш акцент… Вы турист или приехали по делам?

- Я здесь в командировке, мистер Маркус, - сказал Тухлый. 

- Для вас просто Джей. 

– Отлично, Джей. Я приехал из Восточной Германии. Закупаю американское продовольствие. Крупные партии.

- А я всю жизнь проработал в одной компании, - Маркус назвал всемирно известную фирму, выпускавшую свежезамороженные продукты и полуфабрикаты. – Начинал в Техасе, торговым агентом в отделе сбыта. У меня даже есть приз, который ежегодно присуждала наша кампания: лучшему торговому агенту года. Вон, возле телевизора. 

На полке стояла бронзовая статуэтка. Человек в костюме с портфелем в руке, видимо, торговый агент, залез на миниатюрную модель земного шара размером с большую сливу и пристально смотрел куда-то вдаль. Возможно, он искал покупателя замороженных котлет в другой галактике.      

- И уже через пять лет я работал в центральном офисе, - Маркус улыбнулся. – Дослужился до старшего менеджера по продажам. 

- Значит, мы родственны души? 

- Действительно, родственные души. Какие продукты вы покупаете? 

- Все подряд, - Тухлый радостно улыбался. – Жизнь проходит в разъездах. Но, как говориться, катящийся камень не обрастает мхом. Все время надо куда-то катиться. И это хорошо, мне нравится моя работа. Джейсон, я готов заплатить за машину прямо сегодня. Наличными. И без всякого торга.

- Но я не могу продать машину сегодня. Она будет ваша, если завтра с утра за ней не придет покупатель. Он назвался Дэвидом. 

- Я заплачу сверху пару сотен, - Тухлый заулыбался еще шире, еще радостнее. – Зачем нам какой-то Дэвид? Мы и без него поладим.  

- Дело не в деньгах. Я дал обещание. 

- Слушайте, Джейсон, вы даже не видели этого человека, - Тухлый сделал глоток лимонада, и стал сосать кусочек льда, попавший в рот. - Как можно дать обещание покупателю, которого не видел? Это нонсенс. А вы торговый агент, а не какой-то простофиля с улицы. И я плачу больше, чем он. Я выложу сверху пять сотен. Нет, я дам тысячу. И разговор окончен. Идет?  

- Не могу, - Маркус сделался грустным и покачал головой.

Непроходимая глупость собеседника может утомить кого угодно. В эту минуту Тухлый почувствовал усталость, но не физическую. Это была усталость особого рода. Она не пройдет после восьмичасового сна или купания в бассейне. Он подумал, что годы идут, время берет свое. Он стареет. Эта усталость никогда не пройдет, она будет с ним до конца его дней.   

- Послушайте, мистер Маркус…

- Просто Джей. 

Тухлый подумал, что он плохо знает английский язык или изъясняется как-то коряво, если не может донести до собеседника очень простую мысль. Есть два покупателя, один из них дает больше денег и готов заплатить прямо сейчас. Другого покупателя надо ждать до завтра. Вопрос - какого из двух покупателей выбрать - кажется пустым, риторическим. Разумеется, первого. Но старик почему-то упрямится. 

- Послушайте, мистер Маркус. Я ведь уже сказал, что заплачу больше. Сколько вы хотите сверху назначенной цены?

- Я не хочу сверху ни цента. Я хочу получить ту цену, которую я назвал. А вы получите машину, если Дэвид, который звонил, завтра до полудня не придет за ней.   

- Мистер Маркус, послушайте меня внимательно, - Тухлый говорил вежливо, от этой вежливости некоторым людям становилось страшно, а по спине между лопатками пробегал холодок. Но старик оставался равнодушным. – Мне нужна эта машина. Понимаете: она мне нужна. И я готов хорошо заплатить. 

Мышцы сами собой напряглись, словно Тухлый собирался выпрыгнуть из своего костюма. На самом деле он просто нервничал из-за стариковского упрямства. Так всегда случалось, когда собеседник оказывался слишком бестолковым или просто прикидывался дураком. От волнения даже стало казаться, будто его слова подхватывает и повторят эхо. 

- Хорошо заплачу, - повторил Тухлый.

«Заплачу» повторило эхо. 

- Я понял, - ответил старик. – И все-таки вам придется потерпеть до завтра. Позвоните в полдень.

Старик хотел подняться, давая понять, что разговор окончен. Но тут Тухлый засмеялся, весело и непринужденно.

- Прости, Джей, что я настаивал. Торопил события. У меня так бывает: ну, появилось желание что-то купить, и надо тут же это сделать. Не откладывая в долгий ящик. Но это ведь черта характера всех американцев или почти всех: желание все сделать поскорее. Правильно?

- Правильно, - Маркус улыбнулся. Напряжение, повисшее в воздухе минуту назад, растаяло без следа. – Ты, наверное, сердишься за мое упрямство? 

- Ничуть. Что ты. Наоборот. Вообще-то я очень рад, что нас свела судьба. Ты ведь, насколько я понял, специалист в области продовольствия? 

- Скорее я специалист по продажам. И то весьма узкого перечня продуктов. Ну, скажем,  кукурузных хлопьев, сухого печения, галет.  

- Отлично, это просто прекрасно. Сам бог мне сегодня помогает. А я закупками продовольствия занимаюсь не так давно. В моих знаниях американского рынка много белых пятен. Так вот… Я хотел спросить одну штуку. Может быть, ты время от времени согласишься помочь мне советом. Скажем, иногда я затрудняюсь, какие именно наименования галет выбрать. Какой фирмы производителя. 

- Я боюсь, что немного отстал.  

- Ничего, мои вопросы будут простыми. Консультации хорошо оплачиваются. 

- Мне надо подумать…

- Вот моя визитная карточка, - Тухлый протянул визитку Маркусу. – Кстати, твоя фамилия пишется через у или уай? 

- У меня где-то была карточка… 

- Нет, нет… Не надо. Теперь ты мой деловой партнер. Мой советник. Пожалуйста, ради меня. Окажи такую любезность. 

Тухлый положил на столик большой серебряный портсигар с золотым рисунком католического храма, открыл его. Вытащил из него деньги и банковские карты. Затем достал пятидюймовый гвоздь в кожаном футляре. Он протянул гвоздь Маркусу и попросил:

- У меня есть традиция: мои друзья и деловые партнеры оставляют надписи в этом портсигаре. Ты знаешь: это очень удобно. Портсигар это не визитная карточка. Его не потеряешь. А нужные имена всегда у меня под рукой. Перед глазами.  

Маркус повертел в руках гвоздь, надел очки и склонился над столом. 

- Я смотрю, у вас очень много друзей.

- Да, такой уж я человек. Общительный. Люблю компании. Вот спасибо. У тебя красивый почерк. 

Тухлый полюбовался новой надписью на внутренней крышке портсигара. Затем убрал карточки и гвоздь в карман. 

- Ты был в Кельне? – спросил Маркус.    

- Пару раз, - улыбнулся Тухлый. - Неплохой городишко. Скучноватый, правда. Но это ничего. Американская авиация его немного попортила во время Второй мировой войны. Ну, самую малость. Но уже давно все отстроили заново. Так что сейчас город в полном порядке. Советую съездить. Не пожалеешь. 

- Постараюсь, - улыбнулся Маркус.

- Я позвоню.     

Тухлый сделал глоток из стакана, поставил его на столик. Пистолет стоял на боевом взводе. Чтобы сделать выстрел, нужно было только выключить предохранитель. Тухлый поднялся, сделав пару шагов вслед за хозяином, и остановился. Надо, чтобы старик отступил дальше, иначе брызги крови попадут на летний костюм. Он выхватил пистолет из-под ремня и, не целясь, выстрелил в затылок. Хлопок выстрела был не слишком громкий. Старик ничком упал на пол. В серванте зазвенела посуда.       

Сев на прежнее место, Тухлый достал мобильник и набрал номер Сэма. Он сказал в трубку, что переговоры прошли плохо, так плохо, что хуже не бывает. И выдержал выразительную паузу, позволяя Сэму додумать то, что он не хотел говорить вслух. Тухлый сказал, что сейчас же ему нужны два толковых механика, чтобы разобрать машину. И еще кто-нибудь, в доме надо устроить небольшую уборку. А к утру, когда работа будет кончена, понадобится грузовик с большим прицепом, чтобы перевести разобранную тачку в Нью-Йорк. Сэм задумался, но ненадолго. Он сказал, что механики с инструментом найдется. И фура, пожалуй, тоже.  

Тухлый ответил, что будет ждать на месте столько времени, сколько потребуется. Он отправился на кухню, нашел моток клейкой ленты и нож. Скинул пиджак, ухватив старика за щиколотки ног, волоком перетащил в соседнюю комнату, размазывая кровь по паркету. Он сдвинул тяжелое тело на край ковра. Затем отдышался, скатал ковер и обмотал его скотчем на двух концах и посередине. 

Покончив с работой, он прошел на кухню, насыпал в стакан лед и налил лимонада. Потом вернулся в комнату, уселся на диван, включил телевизор и стал ждать.   

*   *   *       

Днем город накрыли грозовые тучи, пошел дождь, который, если верить прогнозам, не остановится до завтрашнего утра. Быстро стемнело, фонари наполнили мокрые улицы желто-серым призрачным светом. Казалось, что в десять тридцать вечера уже наступила глубокая ночь.  

Девяткин подошел к окну, взял бинокль и стал смотреть на окна Анны Гаспарян, бывшей подружки художника Осипова. Если верить слухам, именно из-за нее Осипов, отец Инны, ушел из семьи. Разглядывая лицо и фигуру женщины, Девяткин думал, что на этот раз слухам верить можно. Женщина высокая, стройная, каштановые волосы до плеч, правильные черты лица, большие выразительные глаза. Одетая в шелковый светлый халат, она, как и час назад, сидела с книгой на диване. Ни телевизор, ни музыку почему-то не жаловала. Старший лейтенант Лебедев, стоявший рядом, зевал от скуки.   

- Я вообще не понимаю, зачем наблюдать за этой квартирой, - Лебедев сел на раскладушку. – Что нам от нее надо?

Девяткин отступил от окна и протер фланелевой тряпочкой объектив. 

- Надо понять, что на уме у нашего художника. О чем он думает, что замышляет? Друзья считали его погибшим, по нашей базе данных он числился пропавшим без вести. А он жив и, кажется, неплохо себя чувствует. Тогда почему Осипов скрывается от друзей и знакомых, почему хочет оставаться пропавшим без вести. Ведь странно, что взрослый человек, известный художник исчезает именно в ту ночь, когда сгорает его студия. А потом пропадает более двух лет неизвестно где. И вдруг появляется у своей бывшей любовницы. Именно сейчас появляется, когда мы ищем его дочь. Что-то тут нечисто. Как думаешь?

- Ясно: художник что-то задумал. Но все можно прояснить. Надо задержать Осипова. Доставить в ближайшее отделение. И поговорить по душам. Задать несколько вопросов. Вежливо, без крика, без насилия.

- А Осипов вежливо пошлет тебя куда подальше, - ответил Девяткин. – И будет совершенно прав. У нас нет оснований его задерживать, доставлять в отделение и задавать вопросы. Он вызовет адвоката. И мы будем обязаны отпустить художника. Но сначала принесем ему свои извинения. А Осипов, как только выйдет, исчезнет. Ищи его потом еще два года.

- Я не понимаю, почему мы, сыщики из убойного отдела, наблюдаем за каким-то художником, - проворчал Лебедев. – И к чему весь этот детский сад: пропавшая девочка и ее непростые отношения с миром взрослых. У нас своей работы, реальных трупов, выше крыши. А мы…

- Отставить разговоры, - Девяткин нахмурился.   

Пункт наблюдения за квартирой оборудован почти идеально. Напротив дома Анны Гаспарян, через узкую улицу, стоит десятиэтажное офисное здание. Некоторые помещения здесь пустуют. Узнав, что Осипов объявился в квартире подруги, Девяткин побродил тут, переходя с этажа на этаж, из кабинета в кабинет. И отметил пару офисов, которые подходят для работы лучше других. Один был арендован несколько лет назад иностранными бизнесменами, другой пустовал. От прежних арендаторов тут сохранилась офисная мебель и электрический чайник. 

Из полиции связались с хозяином помещения и все устроили буквально за полдня. Установили аппаратуру для наблюдения, прослушивания и записи разговоров, привезли две раскладушки, постельное белье и растворимый кофе. Линейный телефон Анны Гаспарян прослушивали через телефонную станцию, мобильный – через оператора сотовой связи. 

Чтобы в хорошем качестве получить записи всех разговоров, что происходят в квартире, хотели отрубить связь и направить к женщине полицейского техника, который представился бы мастером со станции. И, сделав вид, будто чинит телефон, установил закладки в комнатах и на кухне. Но, взвесив все «за» и «против», отказались от этой затеи. Появление техника может насторожить Гаспарян, она поделится информацией с Осиповым. Он хоть и человек искусства, художник, даже лауреат каких-то там премий, наверняка еще не разучился думать. Все эти премии и звания не превратили его в законченного идиота со звездной болезнью. После визита техника Осипов наверняка заподозрит, что на хвост ему сели полицейские или кто-то еще, пострашнее полицейских. Он может прекратить встречи с подругой и залечь на дно. 

Поэтому в квартиру проникли в то время, когда Гаспарян была на работе. Открыли замки при помощи отмычек. Техник поработал на кухне и обеих комнатах, спальне и гостиной, пристроив закладки в электрических розетках. Но поздно сообразил, что розетка в большой комнате совмещена с такой же розеткой в соседней через стену квартире. Теперь Девяткин слышал все, что происходит не только в жилище Анны Гаспарян, но и у соседей по лестничной площадке. Правда, за происходящим в другой квартире наблюдать нельзя, ее окна выходят во двор.                         

- Я думаю: просидим тут еще неделю без толку – и шабаш, - сказал Лебедев. – Прекратим наблюдение. Мы и так тут трое суток потеряли. И ничего. К Гаспарян он все это время ни разу не приходил, не звонил даже. Возможно, он тут никогда не появится.    

- Надо ждать, - ответил Девяткин. – Ничего другого нам не остается. Тебе всегда в жизни мешало нетерпение. Способность ждать, а не торопить события – это ремесло. Ему надо учиться. Человек, не умеющий ждать, не пригоден к оперативно-розыскной работе.            

*   *   *

Тут стало понято, что его никто не слушает. Лебедев вытянулся на раскладушке, уткнулся в подушку. Он проспит богатырским сном до самого утра. И чужие разговоры сну не помеха. Девяткин стоял у окна и смотрел на окна Анны Гаспарян. Он подумал, что квартира уютная и обставлена со вкусом, не то что его холостяцкая берлога, куда приличную женщину неудобно пригласить. Разве что уборку сделать, генеральную. Но в последнее время и до косметической уборки руки не доходят, не то что генеральной. А тут совсем другое дело, посмотреть приятно. Стены цвета топленого молока, мебель под старину, светлый почти белый ковер. Несколько картин, городские пейзажи, в стильных черных рамках. Сразу видно, у хозяйки есть вкус.     

Девяткин вспомнил, что на полу лежит свежий номер спортивного журнала и дожидается, когда его прочитают. В следующий раз он возьмет с собой маломощный фонарик. Светить на книгу обычным фонарем нельзя, свет могут заметить с улицы или из дома напротив. Он подошел к магнитофону, щелкнул переключателем и надел наушники, чтобы не беспокоить Лебедева. Теперь он слышал, как в соседней квартире разговаривают две женщины, мать и дочь.

- Света, ты отнесись к нему внимательно, - голос женщины искажали помехи, поэтому он казался низким, дребезжащим. – Ты ведь уж взрослая совсем… Замуж пора…

- Мне он не нравится, - голос Светы, напротив, был высоким, с твердой металлической ноткой. – Совсем не нравится. 

- Он такой хороший. Внимательный, добрый. Подарки дарит. 

- Ты меня хочешь за первого встречно выдать? Скорее из дома выпихнуть? С глаз долой, да? Вот ты как со мной….

- Что ты, дочка, - раздался хлюпающий звук, будто кто-то хотел заплакать, но передумал. - Но сколько у тебя этих женихов уже было? А время-то идет, годы уходят… 

- У него лысина. Он старый, мама.

- Пятьдесят три года. Это разве старый? Это молодость для мужчины.

- Я не хочу его.

- Ну, потом захочешь. Позже.

- Не захочу. От него плохо пахнет.

- Он помоется.

- У него изо рта плохо пахнет. Я не могу с ним. 

- Но он же хороший.

- Но мамочка… От него какашками пахнет. И еще у него родимое пятно под носом. И кажется со стороны, что приклеилась грязь.

- Но это же не грязь. Это родинка. 

- И еще его зубы… 

- Что с ними?

- Господи, у него такие зубы… Кажется, что у него во рту атомная бомба взорвалась. Даже две бомбы.  

                                                                             *   *   *

Начинала побаливать голова. Девяткин подумал, что ему до пятидесяти трех, слава богу, еще далеко. А одна женщина, с которой он сейчас встречается, воспринимает его жесты внимания гораздо серьезней, чем эта девчонка. Он прижал основание ладони к нижней губе, выдохнул, принюхался. Вроде бы, неприятного запаха изо рта не чувствуется. Что ж, это радует. И родинки под носом, похожей на прилипшую грязь, у него нет. 

Он снова подошел к окну. На треногах установлен фотоаппарат с мощным объективом. Он приник к объективу камеры. Женщина, поджав ноги, по-прежнему сидит на диване. Раздался телефонный звонок, она протянула руку к тумбочке и сняла трубку. Когда так смотришь на освещенное окно через дорогу, кажется, что целишься в противника из винтовки с оптическим прицелом. Вот ты поймал цель в перекрестье прицельных нитей… И машинально отмечаешь: лучше пустить пулю в живот, а не в голову. И хорошо бы, чтобы эту пуля вошла под ребра, в печень. Чтобы сразу насмерть… Девяткин, поймав себя на этой мысли, подумал, что тут не армия, а он не участник боевых действий. И снайперской винтовки у него нет.  

- Это я, Сергей, - голос Осипова звучал совсем близко, будто он сидел в соседней комнате. – Я скоро буду. 

- Скажи, как дела? 

- Ничего не получилось. Ничего. Я выбросил деньги на ветер. Этот Сикорский просто трус. Тряпка, а не мужик. Морочил мне голову, а потом, в решающий момент, наложил в штаны. Надо искать другого человека. Ладно, это не для телефона. Потом все расскажу.

- Ты где?

- Не важно. Скоро буду.

Запищали гудки. Девяткин посмотрел на Лебедева, обнимавшего подушку, решая про себя: будить старшего лейтенанта прямо сейчас или позже? Ладно, пусть пока отдыхает, ночь впереди длинная. Он вял с подоконника бинокль и стал наблюдать за тем, что делается в квартире. Гаспарян снова взяла книгу и перевернула страницу. Наступила тишина. 

Девяткин перевел бинокль на окно этажом ниже. 

За столом, заставленным бутылками, сидел мужчина в майке. Человек таращился в телевизор и пил пиво из высокого стакана. Девяткин стал смотреть на другое окно. Тут свет был неяркий, его давала лампа под однотонным бежевым абажуром, стоявшая на прикроватной тумбочке. 

На разложенной двуспальной кровати сидел мужчина средних лет. Из одежды на нем были только трусы и майка без рукавов. Мужчина чего-то ждал, он нетерпеливо постукивал кончиками пальцев по голому колену и посматривал на дверь. Наконец в проеме показалась молодая женщина, одетая в полупрозрачную рубашку. Девяткин на глаз определил рост женщины и размер бюста. Сглотнул слюну и слегка заволновался. 

Женщина подошла к своему избраннику, погладила его по щеке ладонью и что-то сказала. Тот поднялся, вышел из комнаты, но через пару минуту вернулся, видимо, наскоро побрившись. Женщина, лежа на кровати, улыбалась. Ее кавалер сел к столу и измерил давление. Потом проглотил таблетку, запив ее глотком воды из стакана. 

Он лег на кровать, отвернулся от женщины и погасил свет. Девяткин разочаровано вздохнул, поняв, что обманут в лучших надеждах, интересного зрелища он не увидит. 

                                                                  *   *   *

Он перевел бинокль на окна квартиры Анны Гаспарян, но почему-то решил, что смотрит куда-то не туда, так изменилась обстановка. Хозяйка уже не сидела на диване, она стояла посередине комнаты, точно под люстрой, и прижимала ладони к груди, будто боялась, что халатик распахнется. Перед ней боком к окну замер мужчина в черном плаще с поднятым воротником, на голове кепка. Видимо, он что-то говорил, но звука в наушниках почему-то не было. 

Девяткин, не выпуская бинокля, шагнул к пульту, пощелкал переключателем, но по-прежнему было тихо. Гаспарян отступила на шаг к дивану. Она мотала головой и что-то говорила. Щеки, вдруг разрумянившиеся, блестели от слез.         

Девяткин щелкнул каким-то переключателем и понял: он сделал что-то не так. И  окончательно запутался с этой техникой.  

- Лебедев, подъем, - крикнул он. 

Заскрипела раскладушка, Лебедев засопел громче. Девяткин видел, как мужчина сделал шаг к Гаспарян. Женщина продолжала говорить, прижимая руки к груди. Человек размахнулся левой рукой и ударил ее по лицу. Женщина качнулась вправо, кажется, она была готова упасть, но шагнула в сторону и устояла на ногах. Она что-то говорила быстро и горячо. Мужчина стоял, не двигаясь, левая рука опущена, правая в кармане плаща. Было слышно, как дождь скребется по подоконнику, а за окном, поворачивая за угол, в темный переулок, гремит трамвай. 

Мужчина вытащил руку из кармана и сделал какое-то быстрое, едва уловимое движение, выбросив руку вперед и тут же опустив ее. Анна Гаспарян схватилась ладонями за горло и широко открыла рот. Даже отсюда было видно, как сильно дрожит нижняя челюсть, а по светлому халату от горла на грудь расплывается бордовое пятно. Мужчина отступил в сторону, подошел к серванту. 

Он стал поочередно снизу вверх выдвигать ящики, копаться в них и вываливать содержимое на пол. Гаспарян, держась за горло, опустилась на колени и так стояла некоторое время, качаясь из стороны в сторону и глотая воздух открытым ртом. Девяткин бросился к дальнему окну, которое открывалось. Он почему-то был уверен: еще что-то можно было изменить, еще можно исправить непоправимое. 

Гаспарян опустила руку и, упираясь ладонью в пол, медленно легла. Она шевелила губами, будто с кем-то разговаривала. Кровавое пятно уже разошлось по груди и опустилось до живота. Мужчина распахнул створки серванта, но ничего не увидел кроме стаканов и фужеров. Он подошел к конторке, поднял верх, наклонился. И так стоял несколько секунд, разглядывая что-то. Девяткин краем глаза видел, что Лебедев подошел к подоконнику и смотрит на окна Гаспарян сквозь другой бинокль. 

- Почему ничего не слышно, где звук? – Лебедев говорил тихим шепотом, словно боялся кого-то потревожить. – Черт, звука нет… 

- Беги, - прошептал Девяткин и тут же заорал во всю глотку. – Беги же. 

Лебедев впотьмах врезался в закрытую дверь, выскочил в приемную, оттуда в коридор и на лестницу. Эхо его шагов заметалось между этажами. Девяткин повернул ручку и потянул вверх металлическую раму окна, но она не сдвинулась ни на миллиметр. Он рванул изо всех сил, но рама не поддавалась. Еще минута-другая и мужчина уйдет. Девяткин выхватил пистолет из подплечной кобуры. Размахнулся и пару раз саданул рукояткой по стеклу. Трещины разошлись в разные стороны, но толстое витринное стекло не разлетелось на мелкие осколки. Девяткин ударил еще пару раз, - только руку ушиб. 

Он видел, как Гаспарян лежала на светлом ковре, прижимая руки к горлу. Она глотала воздух раскрытым ртом, ноздри дрожали. Халатик высоко задрался, обнажив загорелые сильные бедра и светлые трусики. Гаспарян согнула ноги, подтянув колени к животу – и так замерла. На мгновение показалось, она умерла, но женщина была жива. Она еще шире открыла рот и стала дышать, тяжело и неровно. Мужчина открыл верхний ящик секретера, стал копаться в нем, но быстро бросил это занятие. Он сделал шаг к женщине. 

Девяткин выхватил пистолет, он подумал, что открыть раму не получится, а стрелять через окна, два толстых витринных стекла, нельзя. Пуля пробьет их, но сплющится, изменит направление и полетит совсем в ином направлении.  

И тут что-то затрещало, щелкнуло. И тишина комнаты наполнилась звуками голосов. Это возобновился диалог женщин из соседней квартиры. 

- Ты бы позвонила ему сейчас, - сказала женщина с низким дребезжащим голосом. – Ведь ждет человек. Наверное, весь вечер у телефона просидел. Ну, ты же обещала. Ему будет приятно, что ты не забыла. 

- Не хочу я звонить этой вонючке, - ответил молодой голос.

- Дочка, он же хороший человек, серьезный. На такого положиться можно. 

- Мама, он старый. И глупый. У него желчный пузырь постоянно болит. Я не люблю его.

- Это ничего, что не любишь. В жизни знаешь, как бывает? Сегодня не любишь, а завтра, может, наоборот. Ведь ждет человек, позвони.  

Женщина корчилась на светлом ковре, видимо, переживая последние минуты агонии. Лицо сделалось фиолетовым, она глотала воздух, но воздуха не было. 

Девяткин отступил от окна и выстрелил в стекло. Оно рассыпалось, брызнуло острой крошкой. В комнату влетел холодный влажный ветер, было слышно, как внизу, на пустой темной улице, промчался грузовик и загрохотал трамвай. Девяткин вскинул пистолет, чтобы прицелиться. Но комната была пуста. Мужчина в черном плаще исчез. Осталась Анна Гаспарян, лежавшая на светлом ковре. 

Он выскочил в коридор, сбежал вниз по темной лестнице, пулей вылетел на задний двор. По-прежнему моросил дождь, мокрый асфальт отражал желто-серый свет фонарей. Девяткин перебежал на другую сторону улицы, нырнул в темную пустоту двора. Возле первого подъезда появилась фигура Лебедева. 

- Ну? – спросил Девяткин. 

- Когда я подбегал сюда, от подъезда отъехала машина, - старший лейтенант тяжело дышал. – В квартире только женщина с перерезанным горлом. И… И больше никого.                

(Продолжение - Глава 14)

Все уже опубликованные главы "Погони" можно найти здесь