Ревность. Глава 10 (начало книги здесь)

Девяткин оказался в травматологическом отделении городской больницу ровно в полдень. Вбежал по лестнице на второй этаж. Издалека была слышен приятный мужской баритон, который выводил лирическую песню, не было только музыкального сопровождения. Девяткин прошел по коридору, свернул в полутемный закуток. На встречу поднялись два оперативника в штатском. Здесь звук голоса певца стал ближе, слова трогательной полузабытой песни брали за душу: «Смотри, какое небо звездное, смотри - звезда летит, летит звезда…»  

Девяткин спросил, как дела. Старший оперативник доложил, что никаких происшествий за последние шесть часов не было, все спокойно, но голова болит уже с самого утра. Жаркий в палате поет во весь голос. А песен знает – без счета. Запел почти сразу после операции, как только ногу заштопали. Что интересно: певец ни разу не повторился. Голос у него неплохой, с таким можно даже на эстраду, но песни кондовые, их пели лет тридцать назад, а то и больше. 

- Жаркий под психа косит, - ответил Девяткин. – Он думает, раз он такой певучий, он в тюрьму не попадет. Мы отправим его в институт судебной психиатрии. Месяца два-три он там отдохнет, затем его выпустят. 

Девяткин вошел в палату и попросил еще одного оперативника, скучавшего на стуле, выйти и подышать свежим воздухом. Это была довольно просторная двухместная палата. Одна койка, стоявшая у стены, пустовала. На другой койке, выдвинутой на середину комнаты и привинченной к полу, лежал Антон Жаркий. Его кудри разметались по подушке, он был весел, глаза блестели. 

- Здравствуйте, гражданин начальник. Песнями интересуетесь?    

- Поешь ты прекрасно, - похвалил Девяткин. – И голос хороший. Это здорово, когда у человека есть талант. Когда песня идет от души, от сердца. По-моему, современная эстрада – это ерунда. Обман слушателя. Пускают фуфловую фонограмму и открывают рот. Другое дело – ты. И репертуар неплохой. 

- Спасибо, - Жаркий был искренне обрадован похвалой. – Большое спасибо. Я где-то две тысячи песен знаю. А то и больше. Самые разные по жанру. И народные тоже. 

- А ты «Коробочку» помнишь? – спросил Девяткин. 

- Спеть? – Жаркий откашлялся. – Эх, полным полна коробочка, есть и ситец и парча…

- Нет, не надо, - поморщился Девяткин. 

Жаркий не слушал возражений, не остановился, пока не допел до конца. Затем исполнил «Как провожают пароходы». Перескочил на патриотический репертуар, затянул «Беспокойное сердце». В такт он бил пяткой по спинке кровати, одновременно дергал пристегнутой рукой, наручники издавали неприятный лязгающий звук. 

- Сердце мое стучать не устанет, - заливался Жаркий. – Беспокойное сердце в груди, старость меня дома не застанет, я в дороге, я в пути…

Наконец он взял паузу, выпил воды из кружки воды и вопросительно посмотрел на гостя, ожидая новой похвалы.  

- Душевно, - сказал Девяткин. – Я сам петь люблю. Но с голосом беда. И слуха нет как такового. Ты вокалом профессионально занимался?

- Всего-навсего окончил начальную музыкальную школу. Несколько лет пел в городском хоре мальчиков. Ездили с гастролями по всей стране. И даже за границей были. В Венгрии, на озере Балатон, и в Болгарии. Потом поступил в музыкальное училище. Не доучился. Юношеский голос стал ломаться. Я пошел дальше, но уже по классу аккордеона. Неплохо играл. Известный музыкант сказал: «Возможно, когда-нибудь из тебя что-то и получится». Я, помню, вышел после первой отсидки, вынул аккордеон футляра. А пальцы уже не те. Положил инструмент обратно и больше не доставал. 

- Ничего, главное, что ты сохранил творческое начало, - ободрил Девяткин. – Не потушил божью искру. Надо развивать талант. Играть и петь…

- Я стараюсь, - Жаркий шмыгнул носом. – Ну, чтобы каждую минуту использовать. Исключительно для вокала. Тем более свободное время у меня теперь есть.

*    *    *

Небо над Лос-Анджелесом оказалось пустым и синим, солнце палило на всю катушку. Они взяли напрокат «Шеви Импалу», добрались до гостиницы, поднялись на второй этаж в номер с двумя кроватями, большим телевизором, сейфом для хранения ценных вещей. 

Джон вернулся из ванной и сказал, что хочет немного передохнуть. Он разделся до трусов, лег на кровать у окна, включив кондиционер на полную мощность, и мгновенно заснул. На другой постели ворочался Радченко. Он думал, что надо было зарезервировать два отдельных номера, Джон слишком громко храпит, значит, бессонная ночь обеспечена. Еще Радченко думал, что Джон не убивал свою жену, это уж точно. Убийцы, люди с больной совестью, так не спят, глубоко и спокойно.

Через час позвонили снизу. Джон мгновенно проснулся, схватил трубку. Дежурный спросил, можно ли принести в их номер пакет, который только что доставили в гостиницу. Через пару минут Джон открыл дверь, взял из рук курьера большой желтый конверт, оторвав полоску бумаги, высыпал на кровать несколько цветных фотография. 

- Это Майкл прислал, мой друг из ФБР, который снабжает меня информацией, - сказал он. – Посмотри, если интересно.  

Радченко увидел смуглого мужчину в бежевом летнем костюме и светлой тенниске. Мужчина плавал в кровавой луже. Грудь была прострелена, в области сердца. Плюс ранение в шею по касательной и две дырки в животе. Мужчина смотрел на мир вылезшими из орбит белыми глазами. На других карточках, сделанных общим планом, тот же человек лежал перед старинным диваном с резной спинкой на гнутых ножках, слева кофейный столик, инкрустированный бронзой, видимо, тоже старинный. На столике бутылка «шардоне», только что открытая. Рядом с ней три бокала. Очевидно, мужчина ухаживал за дамами, наливал вино, когда в комнату вошла его смерть. 

На других фотографиях две женщины, одну из них, сорокалетнюю яркую брюнетку в длинном голубом платье на узких бретельках, смерть застала возле огромного камина. Лицо женщины было искажено гримасой боли или страха. Казалось, женщина, лежа на светлых плитах полированного итальянского мрамора, тянулась к подставке с набором каминных щипцов. Хотела схватить щипцы и нанести убийце разящий удар. Впрочем, поправил себя Радченко, - это лишь пустые фантазии. Чего хотела эта женщина, о чем думала, чего боялась за пару секунд до гибели, уже никогда не узнать. 

Другая дама, лет пятидесяти, дочерна загорелая, в полупрозрачном розовом платье, под которым не угадывалось нижнего белья, погибла, сидя в кресле. На ее лице застыло удивленно выражение, глаза были широко открытии, на уголке нижней губы повисла недокуренная сигарета. Она получила единственную пулю, которая разорвала сердце. За годы работы адвокатом по уголовным делам Радченко насмотрелся немало фотографий с трупами и кровью. Но эти были какие-то особенные, наполненные атмосферой безысходности и предсмертного страха.   

Джон прочитал записку, вложенную в конверт. 

- Женщина в длинном платье – это хозяйка дома Дженифер Милз, мачеха Роберта Милза, - сказал он. – Это тот самый дом, который Ольга посетила, а затем бесследно исчезла. Неделей раньше в доме были убиты трое. Затем хозяин особняка покончил с собой. Я уже говорил, что личность убитого мужчины до сих пор не установлена. Женщина в кресле, – подруга хозяйки с библейским именем Ева. Ее господин Милз подозревал в сводничестве. По его мнению, эта красотка устраивала свидания его жены и других замужних женщин с заинтересованными господами. Тоже женатыми. 

Радченко рассматривал фотографии мужчины, сидящего в кожаном кресле перед рабочим столом. Мужчина был одет в голубую рубашку, бордовый галстук съехал на сторону. Плечи опущены голова свесилась на грудь. На заднем плане шкафы с книгами, забрызганными кровью. 

- Это Милз старший, Дэвид, который по версии ФБР, устроил побоище. Перестреляв всех, пошел в кабинет. Посидел, выкурил сигарету. Затем снял пиджак, открыл холодильник и наполнил стакан виски. Он приложился к стакану. Потом выстрелил себе в открытый рот.     

- Зачем нам эти фотографии?

- Я попросил их прислать, когда Майкл сообщил, что у ФБР появилась еще одна, новая версия преступления. Раньше сыщики были почти уверены: ревнивый муж убил жену, любовника и сводницу. А потом открыл рот, сказал «а-а-а» и нажал на спусковой крючок пистолета. Вроде бы картина ясная: вот жертвы убийцы, вот сам убийца… Но тут у следствия появилась предположение, что сын Роберт, экономист, выпускник Гарварда, как-то причастен к делу. Но пока не совсем понятно, как именно. В своих показаниях Роберт утверждал, что прилетел в Лос-Анджелес, когда узнал о гибели родителей. То есть на следующий день после трагедии. Якобы последний раз он видел родителей живыми полгода назад. Но оказалось, что этого парня видели в городе за день до убийства… А чем он занимался в тот роковой день – неизвестно. Почему он темнит, как думаешь? 

- В уголовных делах, которыми я занимался в России, попадались еще более странные факты. Кажется, все свидетельствовало против моего клиента. А потом оказывалось, что человек невиновен. И всем фактам, которые могли здорово навредить подзащитному, находилось разумное логическое объяснение.  

- Может быть, Милз младший чист. Но в ФБР не понимают, с какой целью он приехал в Лос-Анджелес как раз перед трагедией. И хотят это выяснить. Роберт подробно, во всех деталях, описал сотруднику ФБР, что в тот трагический день провел за изучением документов для докторской диссертации. Что-то такое о причинах возникновения экономических кризисов. Он изучал копии архивных бумаг в своей квартире в Нью-Йорке. Из дома не выходил, телефонных звонков не делал. 

- Поэтому попал под подозрение? 

- Разве этого мало? – спросил Джон. – Не знаю, как у вас в России. А у нас вранье в таких делах выглядит подозрительно. Хотя прямых улик нет. Но ФБР начало скрытое наблюдение за Робертом Милзом. Тем временем эксперты проводят кое-какие исследования с тем материалом, который изъят с места преступления. Ну, с микрочастицами одежды, волосками, найденными на ковре и возле камина. ФБР проветит, не появлялся ли мистер Роберт Милз на месте преступления в день убийства. На это уйдет некоторое время. Пять дней, десять… Не знаю, сколько точно. Для некоторых экспертиз требуются недели. Быстрее нельзя. Придется ждать. 

- Но почему обстоятельства этого убийства интересуют тебя?

- Потому что в день убийства Роберт Милз созванивался со своим отцом. И, главное, он говорил по телефону с Ольгой. Да, да, ты не ослышался. Что интересно, он говорил с Ольгой еще до того, как произошло убийство. Ну, звонок отцу, чего тут странного… Родители иногда общаются с детьми. Это законом не запрещено. Но звонок моей жене… Получается, Ольга была знакома с этим Робертом еще до того, как его родители погибли. Следователю Милз почему-то сказал, что разговаривал с моей женой по телефону после похорон родителей. И видел ее первый и один-единственный раз в жизни. Значит, он врет. Я попросил эти фотографии, потому что хотел представить картину событий. Я ведь сотрудник спецслужбы, бывший сотрудник. Впрочем, бывших сотрудников спецслужб не бывает. Это на всю жизнь. Ну, что теперь скажешь? 

- Фактов слишком мало, чтобы делать выводы, - ответил Радченко. – Все-таки подождем, когда экспертные исследования будут готовы. Вот тогда… 

Джон собрал фотографии и сунул их в конверт. 

– Пойми, я не могу ждать. Ты как-то показывал фото своей жены. Она красивая женщина и неглупая, это видно сразу. Наверное, ты ее любишь. И она тебя тоже. И ты не стал бы сидеть и ковырять в носу, если бы жена вдруг исчезла. Я тоже не могу спокойно ждать. Поэтому я договорился о встрече с Робертом Милзом. Он сейчас живет в родительском поместье. 

*    *    *

Диспут о песенном творчестве затягивался, Жаркий начал беспокоиться. Подумал, что он все-таки не эстрадная знаменитость, чтобы к нему приходил мент и вел разговоры о музыке, творчестве и божьей искре. А Девяткин не похож он на человека, который интересуется эстрадными песнями.              

- Слушайте, вы ранили меня, чуть не убили, - Жаркий сбросил с кровати забинтованную ногу и сел. – И до сих пор мне не предъявили официального обвинения. С адвокатом связаться не дают, пристегнули к кровати. Теперь я хочу знать, на каком основании творится весь этот произвол и беззаконие. 

- Мне отвечать? Или вопрос риторический? 

- Сам могу ответить, - сказал Жаркий. – Показания против меня дал этот ублюдок Лорес. Правильно? Вы притащили его в это кафе на Сретенке, чтобы он опознал меня. Поинтересуйтесь, что люди говорят о Лоресе. Это подонок, у которого руки по локоть в крови. Он может честного человека просто так, ради развлечения замочить. Даже «спасибо» Лоресу говорить не надо. Потому что он садист.  

- Ты прав, - неожиданно согласился Девяткин. – Лорес не самый приятный малый из тех, кого я знаю. Но и ты не лыком шит. 

- Представления не имею, что Лорес наплел. Но знаю одно: меня к стенке не припрете. Никаких доказательств у вас нет и быть не может. Только слово Лореса. Против моего слова. В суд с этим не пойдешь. А если будет суд, меня оправдают. И освободят. Мой адвокат – один из самых лучших в России. Он развалит любое ваше дело. А если и не развалит, - плевать. Три года стою на учете в диспансере. Я душевно больной человек. Документы, справки… Все имеется. Можете проверить.

- Уже проверил, - кивнул Девяткин. – Ты действительно страдаешь душевной болезнью. Точнее шизофренией. Это если верить бумажкам. Но кто в наше-то время верит бумагам? Их так легко купить. 

- Простите, но вы отстали, гражданин начальник. Все верят исключительно бумажкам. Все. Никто не верил слову, никто не верит человеку. Только бумажкам. 

- Значит, я идеалист. Я думаю о людях лучше, чем они есть на самом деле. Теперь давай о тебе. Ты дважды сидел. За разбой и вымогательство. И на зоне было не очень весело. Это здесь, на воле, ты хозяин жизни, крутой прикинутый парень. Денег хватает, девчонки пачками вешаются на шею, кабаки, гулянки. А кто ты там, на зоне? Бандиты вроде тебя в тюрьме не пользуются авторитетом. Там в авторитете воры старой закалки, те, кто живет по воровскому закону. Последний раз ты сидел на севере, под Мурманском. Это было жалкое существование, наполненное голодом, унижениями. Ты был шестеркой на подсосе у местного пахана. И это все, чего ты смог добиться. Стирал белье и мыл пахану ноги. Когда вышел, пообещал себе, что больше не сядешь. Обзавелся справками о душевном недуге. Наверно, дорого? 

- Без комментариев, - сказал Жаркий. – Чего-нибудь спеть? 

- Подожди пока, - попросил Девяткин. – Пойми, Антон, я не хочу тебя сажать. Поэтому предлагаю соглашение или договор. Мне нужно знать имя человека, который заказал мужчину и женщину. Тех, кого положили в поселке «Лесное озеро». И ты чистый. Дела не заводим. Залечишь ногу и топай домой. Одно имя – и все. Не торопись, подумай. Отличное предложение. 

- Я, конечно, дурак, даже на учете состою в диспансере, - улыбнулся Жаркий. – Но не такой дурак, чтобы с ментами договоры заключать. У меня есть несколько правил, которым я следовал всю жизнь. Может быть, поэтому дожил до сорока трех лет. Первое правило: не верь ментам. Единственное, что смогу сделать для вас, спеть песню. Какая ваша любимая?       

- Даже не знаю, - растерялся Девяткин. – «Эти глаза напротив» споешь? Из репертуара Валерия Ободзинского. Отличная штука. 

- Запросто, - Жаркий откашлялся и затянул песню. 

Девяткин улыбался, кивал головой и даже пристукивал подметкой ботинка об пол. Дослушав второй куплет, вынул мобильник, набрал телефон и сказал:

- Мы с ним не договорились. Поднимайтесь. И все, что нужно, захватите. 

Жаркий оборвал песню, не закончив:

- А это с кем вы говорили? – насторожился он. 

- Два моих парня, оперативники, ждали меня внизу, в машине. Сейчас они сюда поднимутся. Тоже послушать тебя хотят.  

- Вы им сказали: не забудьте захватить, что надо, - Жаркому петь расхотелось. – А что надо?

- Мелочи разные. Сам увидишь. 

Девяткин взял стул и переставил его подальше, к окну. Повернул его спинкой вперед и сел, широко расставив ноги. Вошли два плечистых парня в тренировочных костюмах, по виду – бандиты. Один бросил на свободную кровать сумку, вытащил из нее дубинку, пару пластиковых пакетов, латексные перчатки, полотенца. Второй парень сбросил куртку, проверил, хорошо ли привинчена к полу кровать. Жаркий, быстро впавший в состояние прострации, не поворачивая головы, только вращая глазными яблоками, следил за новыми гостями. 

Один из парней подошел к Жаркому, молча, без единого слова схватил и вывернул до хруста пальцы свободной руки. Стальными браслетами пристегнул к койке вторую руку. И без разговоров ударил кулаком в нос. 

Другой человек сзади схватил за волосы, запрокинул голову кверху и заклеил рот, обмотав голову и шею скотчем. Сунул резиновую палку между подбородком и грудью, дерную ее на себя, перекрывая воздух. Жаркий захотел закричать, но не смог, только закашлялся от крови, попавшей в бронхи. Он почувствовал, что задыхается, захлебывается чем-то горячим. Он сразу поверил, что умирает и спастись уже нельзя. 

Девяткин закурил, вытащил из внутреннего кармана пиджака газету, скатанную трубочкой, нашел колонку новостей и погрузился в чтение.       

Через полтора часа Девяткин вышел из палаты, спустился вниз и остановился на асфальтовой дорожке, в тени куста сирени. Вытащив из кармана блокнот, еще раз перечитал несколько строк на последней странице, имена убитых в поселке «Лесное озеро»: Ольга Уолш и Чарльз Тревор – возможно, обе жертвы граждане США. Впрочем, эта информация еще нуждается в серьезной проверке и уточнении. Заказчик убийства – Вадим Наумов, младший брат владельца загородного дома, писателя Павла Наумова.  

(Продолжение здесь)