Ревность. Глава 17 (начало книги здесь)

Наумов старший проспал с полуночи до рассвета. Павлу, дежурившему у кровати отца, не спалось. Только под утро он задремал в кресле, а проснувшись, долго не мог понять, где он и как сюда попал. Сквозь щели в темно бордовых шторах свет утра проникал в комнату. По ту сторону кровати в большом кожаном кресле спал дежурный врач. Он запрокинул голову назад, распахнул огромный рот, похожий на глубокое дупло. 

Павел вышел из комнаты, выпил кофе и вернулся на прежнее место. Он положил на колени ежедневник книжного формата с переплетом из полированной телячьей кожи, и стал додумывать сюжет новой книги, договор на которую планировал подписать со дня на день. Это будет не очередная коммерческая халтура, чтиво для широких масс, а глубокий серьезный роман. Несомненно, биографический. Книга о писателе, о его душе, о сокровенных мыслях. 

Замысел родился три месяца назад, тогда Павел, переодеваясь перед зеркалом, случайно увидел на левом боку вдоль нижних ребер продолговатую опухоль, которая оказалась доброкачественной, вскоре была удалена, но в книге сюжет развивался по своим литературным законам. Знаменитый обласканный славой писатель узнает, что он тяжело болен, и хотя еще мало внешних признаков болезни, - смертный час близок. 

Врач не хочет говорить правды, врет до последнего, изворачивается, что-то бормочет о пупочной грыже. Но герой уже знает правду: у него злокачественная опухоль на стенке желудка. Он просит врача быть с ним честным. И выслушивает приговор: делать операцию на этой стадии рака нет смысла, пять-шесть с месяцев – и конец. Ничто уже не спасет, борьба за жизнь проиграна. Причем последние недели можно будет терпеть боль только на морфине.

Все, что можно сделать, - выцарапать у смерти неделю-другую, возможно, месяц. Но голова все время будет оставаться мутной, мысли, жалкие испуганные мысли – будут не о работе, только о боли, которая после очередного укола ушла, но скоро вернется. В таком состоянии он не сможет писать. Но литератор переполнен идеями, он рвется реализовать перед смертью свой последний замысел, написать самую глубокую и пронзительную книгу о своей трагической судьбе. Время уходит, как вода в песок. Чтобы успеть, ему остается… Страшно подумать – всего четыре-пять месяцев. И начинается бег наперегонки со смертью. 

На этом мысль обрывалась. Павел покусывал кончик ручки и косил взглядом на жену.  

Она дремала в другом кресле, по правую руку. Вчера вечером Павел уговаривал Розу остаться в гостинице, отдохнуть, но она все-таки увязалась за ним. Наверное, надеется, что старик не забудет упомянуть ее в своем завещании, вот и старается. Роза в желтом платьице, едва прикрывающим стыд, и черных замшевых сапогах выше колен она будила греховные мысли. Ноги были немного раздвинуты, а ротик, пухлый и чувственный, выглядел таким соблазнительным, что Павел облизнулся. 

Отвернувшись, он постарался сосредоточиться, представляя себе одну из самых драматических сцен будущего романа: его герой, измотанный борьбой с болезнью, похудевший, с истончившейся жилистой шеей, сидит за письменным столом, старается работать. В этом месте надо бы взять высокую ноту, не следует бояться пафоса. Последние дни жизни, отданной литературе, заполнены не нытьем, не жалостью к себе, а благородным трудом. 

Герой старается донести до читателя нечто важное, сказать такое, что перевернет человеческую душу, образно говоря, осветит дорогу путника, потерявшегося в темноте. Но ручка, «Паркер» с золотым пером, выпадает из слабеющей руки. Литератор теряет сознание… 

Может быть, так: болезнь даст осложнения, герой романа, скажем, за месяц-полтора до смерти - слепнет. Последние дни жизни ему предстоит провести во мраке, диктуя строки романа супруге, сильной женщине, которую горе все-таки сломало. Жена безутешна, обливаясь слезами, она записывает последние строки, стараясь скрыть непрошеные слезы горя, но не может этого сделать. До последнего мгновения она остается самым верным другом и единомышленником писателя. Прообразом жены  могла бы стать Роза. 

Он задержал взгляд на бедрах жены, на белых ажурных чулках и выглядывающих из-под платья застежках от пояса, и подумал, что старик, проснувшись, сможет со своего места хорошо рассмотреть этот порочный ротик, чулочки, застежки пояса и другие интимные детали женского туалета, такие манящие и притягательные. Старик сладко застонал во сне, будто переживал минуту близости с Розой, откинул голову назад и зачмокал серыми бескровными губами.     

Павел склонился над ежедневником и подумал, что Роза никогда не будет записывать за ним текст книги, даже если он ослепнет. Скажет – найми стенографистку. И плакать не станет. Она на это просто не способна. И какой из нее друг и единомышленник? Другом, да и то для видимости, она становится, когда хочет вытащить из мужа деньги. А мысли Розы - исключительно о тряпках и драгоценностях. Она едва осилила одну-единственную книгу Павла, самую тонкую. И то мусолила ее целый месяц. Роза и пишет медленно, с ошибками. 

Может быть, сделать героя холостяком? Или вдовцом, недавно похоронившим жену. Он скосил взгляд на Розу. А записывать последние главы романа будет брат писателя? Прообразом мог бы стать Вадим. 

Но трудно представить, как он сидит у изголовья кровати, что-то пишет и обливается слезами. Нет, Вадим не годится. Кроме того, непонятно, какое послание хочет донести до человечества умирающий литератор. Собственно, что он там пишет, что диктует? Ясно, нечто очень важное, иначе не стоит и огород городить. Но что именно? Павел поставил на чистой странице какую-то закорючку. Подумал, что замысел романа еще не созрел и захлопнул ежедневник. 

Проснулась Роза.   

- О чем думаешь, мыслитель? – она зевнула. 

Скрипнула дверь, Павел оглянулся. Вошел Вадим, одетый в светлые брюки и яркую полосатую рубашку. Он молча кивнул брату, изобразив на лице болезненную гримасу, напоминающую улыбку. Придвинул стул ближе к кровати, бросил на пол спортивную сумку и, чтобы не разговаривать, сделал вид, будто поглощен чтением газетных объявлений. 

  *    *    *

Наумов старший проснулся в самом скверном расположении духа. Минуту он разглядывал белые брюки и яркую рубашку младшего сына. И вслух заметил, что Вадим перепутал спальню смертельно больного отца с яхт клубом или общественным пляжем. Говорил он тихо. И следующее замечание адресовал уже Павлу, тот не расслышал, ближе придвинул кресло. 

- Прости, отец, я не понял…  

- Оказывается, у тебя проблемы со слухом, прости, я этого не знал, - уголок верхней губы и правая щека отца дергались. – Ты мог бы сказать об этом раньше. Теперь, когда я в курсе твоих проблем, буду говорить громче.  

- Нет, нет, отец… Я все слышу.

- Это как же ты слышишь, если ни черта не слышишь, - отец распалил себя и уже был готов на пустом месте затеять скандал. - Слушай, Павел, ты производишь впечатление умного человека. Но только до того момента, пока не начинаешь говорить. Скажешь пару слов, и ясно – дурак. Полный дурак. Мой совет: молчи. Авось за умного сойдешь.          

Павел застыл в напряжении, лицо налилось краской, будто ему надавали пощечин, жилы на шее вздулись. Уже привыкший к капризам отца, он вдруг так разволновался, что задрожали руки.      

- Отец, послушай, но я… Я совершенно не заслуживаю этих обидных слов. 

- Не хочу ничего слышать, - продолжал старик, его щека дергалась. – Ты пишешь книги о подонках, о Шалевиче, которому место в тюрьме. Ты дружишь с отбросами общества. С уголовниками, которые выдают себя за политиков и диссидентов. Поэтому и сам превратился в подонка. Еще бы, дружить с подонками и оставаться порядочным человеком – задача невыполнимая. Ты начал скрывать свое имя и подписываться псевдонимом. Как жулик, как последний ворюга. Мне стыдно за тебя. Теперь уходи, не хочу тебя больше видеть. Роза, ты, пожалуйста, останься. Посиди со стариком. Спину тянет. И ноги что-то ноют. Наверное, потребуется массаж. 

- Конечно, - подскочила Роза. – Я все сделаю…

Павел со слезами, закипавшими на глазах, вышел из комнаты, спустился по широкой лестнице.

*    *    * 

Отцовского лимузина перед крыльцом не было, значит, добираться до гостиницы придется самостоятельно. Через калитку в воротах Павел вышел на пустую дорогу, можно позвонить и вызвать такси прямо сюда. Но тут он вспомнил, что мобильный телефон остались наверху. Мысль о том, что надо вернуться, показалась невыносимой. 

Он долго шел по солнцепеку, кое-как добрался до закусочной у перекрестка, зашел внутрь, выпил воды и по телефону-автомату вызвал такси. Оказавшись в гостиничном номере, разделся и долго расхаживал по комнатам в одних трусах, что-то бормотал себе под нос, но так и не смог успокоиться. Отец зашел слишком далеко. Терпеть это унижение дальше - невозможно. Надо бы уезжать, прямо сегодня, сейчас же, взять Розу и улететь в Москву. Но сделать этого нельзя. Иначе после смерти отца он не получит ни цента. 

Роза пришла поздно вечером, она казалась расстроенной. Обычно она, не стесняясь своей наготы, переодевалась перед мужем. Но на этот раз заперлась в ванной, а вышла оттуда в халате до пят. 

- Ты мог быть помягче с отцом, - сказала она. – Папа - больной старик, а ты…

Павел подумал, что Роза никогда прежде не называла Наумова отцом, тем более папой. Только по имени и отчеству. 

- Что я? Что я сделал не так?

- Ты затеял какой-то мелочный спор, вместо того, чтобы согласиться с отцом, - бросила Роза. - Он сказал, что ты вырос отвратительным человеком. Черствым и грубым. Он сказал, что эта дружба с Шалевичем, с бандитами окончательно тебя развратила, испортила. 

- Очень интересно, - Павел хлопал себя ладонями по голым ляжкам. – Ну, говори, говори дальше… Что он там еще изрек? Только ничего не пропусти. 

- Папа сказал, что ты попусту растратил свой талант. Что твои книжки надо продавать в аптеках вместо снотворного. Прочтешь абзац – и спать хочется. Такие они нудные и скучные. Он сказал, чтобы ты завтра не приходил. И вообще…

- Милая, ты ничего не забыла? – Павел понимал, что говорит то, что говорить не следует, но уже не мог остановиться. – А что он сказал по поводу твоего массажа? Надеюсь, он получил удовольствие? Был удовлетворен обслуживанием? Или на этот раз у него ничего не получилось? Так сказать, машинка не заработала?

- У него все получается в отличие от тебя. И машинка в отличие от твоей, никчемной полумертвой машинки, еще работает. Отец прав: ты безнадежный дурак.  

Роза заперлась в спальне. Павел подумал, что любовь к жене, если такая и была когда-то, остыла и прокисла как суп недельной давности, забытый на плите. А Роза… Она никогда его не любила, а теперь не упускает ни одной возможности сделать ему больно, будто мстит за что-то. От этой мысли стало горько. Он упал на диван и застонал.

*    *    *

Через час он поднялся, подошел к бару. Долго смотрел на бутылку водки и пластиковую емкость с соком. Но вместо того, чтобы смешать коктейль, вышел на балкон, долго разглядывал россыпь огней внизу и голубой прямоугольник плавательного бассейна. Люди толпились возле летнего бара, стилизованного под туземную хижину, плавали и наслаждались прекрасной погодой. 

Он вернулся в комнату, вспомнив, что верным лекарством от жизненных невзгод для него всегда оставалась работа. Сел к столу и попытался думать о сюжете будущего романа. Итак, его герой узнает о неизлечимой болезни. Он нарисовал на странице блокнота кладбищенский крест. Наверняка перед кончиной литератор задумается: каким будет памятник, что установят на его могиле. Возможно, это традиционная гранитная доска с именем, датой рождения, смерти и какой-то банальной эпитафией, вроде «Спи спокойно, любимый». 

Возможно, герой захочет что-то оригинальное: памятник в форме раскрытой книги, на странице которой выбьют названия написанных им романов. Это неплохая мысль. Павел нарисовал надгробье, написал под ним: «Смерть кажется мне избавлением от жизненных бед и лишений». 

Но с другой стороны, только человек крайне тщеславный, тупой и пошлый может написать на надгробье названия своих романов. А его герой напротив человек скромный, интеллектуальный, душевно чуткий. Впрочем, пусть надгробье будет в виде раскрытой книги. Из белого гранита в рост человека. Теперь нужно придумать какое-то мудрое, исполненное высокого смысла изречение, интересную эпитафию. Лучше всего взять ее из собственной книги. 

Он взял со стола одну из своих книг, раскрыл ее наугад, ткнул пальцем в первое попавшееся место и прочитал вслух: 

- Теперь ты, сука, с Фазилем трахаешься? Что ж, тогда желаю тебе подцепить от него сифилис. 

Нет, это нельзя. Иначе решат, что автор перед смертью пропил последние мозги. Павел нарисовал в тетради другое надгробье, напоминающее открытую книгу, вздохнул и отодвинул блокнот.

 *     *     *

Радченко вышел из номера, встал у перил балкона и стал смотреть вниз. Смеркалось, шел дождь, довольно сильный. В ресторане на противоположной стороне улицы слышалась музыка, двери винной лавки и магазина деликатесов были распахнуты настежь. 

Он вернулся в номер за бумажником. Затем спустился вниз, перешел дорогу. Минуту он задумчиво стоял перед прилавком, затем выбрал бутылку виски двенадцатилетней выдержки, несколько банок содовой, подумал немного, взял две пачки сигарет и зажигалку. В магазине деликатесов он попросил нарезать фунт салями двух сортов и фунт сыра. 

Вернувшись в номер, разложил еду в тарелке так, чтобы она смотрелась аппетитно. Может быть, ему захочется есть. Он взял ведерко для льда, вышел в коридор и наполнил его. Налил в стакан виски на три пальца, выпил до дна, съел кусок колбасы и сыра. Затем сел к ноутбуку и включил запись разговора жены и ее подруги. 

- Знаешь, после развода с мужем я стала чувствовать себя так легко, - сказала Лиза. – Как будто помолодела на десять лет. И ты разводись. Ты будешь независимой свободной женщиной. Сама будешь решать, с кем и когда… А теперь ты во всем зависишь от мужа. Превратилась в придаток стиральной машины. Разве не так? 

- Ну… Так…  

- Сейчас все эти штучки для самоудовлетворения настолько хороши… Не понимаю, зачем при таком развитии техники вообще нужны мужья? 

- Чтобы твои счета оплачивать, дура, – сказал вслух Радченко.

Разговор подошел к концу. Голова по-прежнему болела. Он выпил еще добрую порцию виски, а затем следующую. На душе стало легче. Стальной обруч, сдавливающий голову, немного ослаб, боль стала утихать.  

Он раскрыл пачку сигарет, вспоминая, когда курил по-настоящему. Пять лет назад он работал в одном провинциальном городе, защищал местного бизнесмена, обвиненного в убийстве жены. А покойница - дочка мэра этого городишки. 

Процесс был чудовищно трудным, крови бизнесмена жаждали все местные жители, Радченко каждый день приносили письма с оскорблениями, а на автоответчике телефона оставляли сообщения с угрозами и бранью. Те угрозы не были пустым звуком. Радченко нервничал и не мог с этим справиться. Он начал курить, высаживая в день по две пачки. Потом, когда выиграл тот процесс, доказав, что молодая женщина умерла, выпив по пьяной лавочке лошадиную дозу снотворного, долго не мог остановиться, курил еще месяца три или дольше.  

*    *    *

Он позвонил Павлу Наумову в Северную Каролину, к телефону никто не подошел, тогда он позвонил его младшему брату. Вадим взял трубку после второго звонка. Он слушал Радченко и шумно вдыхал и выпускал воздух, будто выполнял комплекс дыхательных упражнений. 

- Ты не вовремя, - сказал Вадим. – Я в гостях у одной… У одной женщины. Ведь у меня может быть личная жизнь. Как ты думаешь?

- Тогда я перезвоню.

- Не надо, теперь уже не надо. Что-то срочное?  

- Ничего особенного. Просто хотел рассказать о некоторых новых… Есть информация, что Ольга перед тем, как исчезнуть взяла взаймы у одного из своих старых знакомых некоего Роберта Милза семьсот тысяч долларов. В свое время она поддерживала с Милзом романтические отношения. Видимо, Роберт надеялся, что эти отношения могут возобновиться. Поэтому он был щедр. Ольга купила дорожные чеки и пропала. Куда именно она отправилась – пока неизвестно. Джон полагает, что она в Мексике или в одной из стран Южной Америки. А телефон Ольги, который иногда подает признаки жизни, был украден или потерян. 

- Больше ничего нового? Отлично. Держи меня в курсе.

Вадим положил трубку. Радченко вышел на балкон, стемнело, по-прежнему шел дождь. Он увидел, как Джон спустился вниз и медленно, прихрамывая, брел к машине. Радченко подумал, что предстоит долгий вечер в обнимку с бутылкой. Он наверняка снова прослушает этот убогий женский разговор, измучает себя ревностью и злостью на жену и на эту тупую меркантильную самку, ее подругу. 

- Подожди, - крикнул Радченко. – Эй, Джон. Я с тобой.

(Продолжение здесь) 

Все уже опубликованные главы - здесь