Ревность. Глава 23 (начало книги здесь) 

Звонок в номере Радченко раздался ночью, когда Девяткин и Джон Уолш давно ушли к себе, и он остался один. Сидел в кресле, листал журнал, но не видел ни текста, ни цветных картинок, он думал о том, чем думать не хотел: о жене, о том, что происходит в Москве. Скоро должен позвонить Эдик Волков, а у Эдика хороших новостей нет. Но, что бы он ни сказал, общую картину семейной катастрофы это уже не изменит, только добавит черных красок, появятся новые отвратительные, натуралистические детали, которые не хочется знать, – и больше ничего. 

Ясно одно: по возвращении в Москву придется начинать тягостную процедуру развода, борьбу за ребенка. Это затянется надолго, отнимет все душевные силы… Звонил не Эдик, в трубке звучал бархатный баритон Вадима Наумова.    

- Не люблю сообщать плохие новости, - сказал Вадим. – Но кроме меня это сделать некому. Наши дела не плохие, они хуже, чем плохие. Мне самому чертовски трудно в это поверить. Но сегодня чуть свет застрелился Павел. Пустил в висок пулю из револьвера. Да, кто бы мог подумать… 

Радченко на секунду онемел, потеряв дар речи, будто на него столбняк напал. Голос Вадима казался бодрым, почти веселым.  

- Павел всегда был книжным червем и вдруг… Выстрелить себе в голову – это мужской поступок. Да, единственный мужской поступок, который он совершил в своей жизни. Его супруга, будь она неладна, увидев мертвого Павла и кровать, залитую кровью, и не придумала ничего лучшего, как выброситься с балкона. Перемахнула перила и сиганула вниз. Вот же дура. Никогда не думал, что эта потаскушка может так близко к сердцу принять смерть мужа. Она в коме, но жива. К счастью… Если выживет, тем хуже для нее. Останется инвалидом, о котором некому заботиться.  

- У Павла не было револьвера, - сказал Радченко. – Я это точно знаю. У нас был разговор…

- Тем не менее, он застрелился именно из револьвера, - сказал Вадим. – А ты не фантазируй, адвокат. Откуда тебе знать, было у него оружие или нет? В течение дня я дважды давал показания полиции. И буквально только что по телефону разговаривал с лейтенантом, который руководит расследованием. Уже сделаны все экспресс тесты. Полиция считает, что больше вопросов не осталось. Это самоубийство. Полицейские обещают выдать тело через два-три дня. 

- Но почему он покончил с собой? Когда мы прощались, Павел выглядел так, как выглядят люди, которые собираются жить долго и счастливо. 

- Мы с тобой, адвокат, знаем ответ на этот вопрос, - сказал Вадим. – Я не стал рассказывать свою версию полицейским, промолчал. Мой рассказ может запутать следствие. А правда состоит в том, что Павел погряз в долгах, но мечтал купить дом на французской Ривьере. Он был почти банкротом, но продолжал жить на широкую ногу. Потому что его жена хотела красивой жизни, а он был тряпкой и не мог ей ни в чем отказать. Он до конца оставался слабым порочным человеком, как и его жена. Павел выманил Ольгу в Москву и убил ее в подвале своего паршивого загородного дома. Думал заработать на крови своей сестры. Но бог все видит. И не оставит безнаказанным грех убийства. Павел испугался, он был морально сломлен. Менты в Москве, видимо, уже вышли на его след. И наслаждаться благами жизни ему оставалось совсем недолго.      

- Откуда это известно? В русских газетах не было ни слова о том, что женщина, найденная в особняке Павла – его сестра.   

- В газетах печатают одно вранье и ни слова правды. Разве ты этого не знал? У меня свои источники информации. Скажем, в московской милиции. Мало ли где… Поэтому я знаю правду.  

- Черт, этот ужас просто в голове не укладывается…

- Какой ты нежный, адвокат, - Вадим засмеялся. – Я думал, ты парень покрепче. Ты всю жизнь защищал в судах всяких подонков, убийц и бандитов, и вдруг расклеился. Но это еще не все плохие новости, - он выдержал эффектную паузу. – Мой отец умер сегодня днем. Старик был плох, его добило извести его гибели сына. И скрыть правду от старика было невозможно. Впрочем, его смерть была предрешена. Он доживал последние дни. Не сегодня, так завтра, какая разница. Я в курсе завещания. Старик злился на Павла. Был ужасно обижен на Ольгу за то, что та не захотела попрощаться с ним. Хотел лишить брата и сестру денег, но передумал в последний момент. Сказал: пусть они плохие, но они – мои дети. У Наумова было доброе сердце. Кроме того, отец решил отписать часть состояния Джону Уолшу, этому недотепе, которого выставили из ФБР за дремучий неизлечимый кретинизм. 

- Он вынужден был уйти из-за ранения, - сказал Радченко. 

- Это не важно, Дима. Отец хотел отдать двадцать процентов своих денег Джону. Хотел, но не успел. В завещании сказано, что десять процентов его состояния уйдет в один из благотворительных фондов. И еще один важный момент. В случае безвременной смерти одного из детей в то время, когда завещание еще не вступит в силу, деньги делятся поровну среди остальных детей. Так что… Все бабки получу я. И пусть Джон скрипит зубами, пока их не сотрет.

- Подожди, подожди…      

- Твоя миссия подошла к концу. Можешь собираться в обратную дорогу. Тебе, адвокат, придется сопровождать гроб с телом Павла. Вылетай сюда завтра же, я буду ждать. Я вынужден пока остаться здесь. Надо вступать в права наследования. Впереди много хлопот.    

Через десять минут все снова собрались в номере Радченко и выслушали его рассказ. 

- Мы опоздали, - сказал Девяткин. – Жаль, черт побери… Вадим оказался быстрее нас. Надо вылетать в Северную Каролину завтра же утром. 

- Но я не могу, - ответил Джон. – Я не уеду отсюда, пока не найду Ольгу. Теперь ясно, что она не в Москве. А ее телефон здесь, где-то рядом. Значит, и она здесь. Мне сердце говорит: твоя жена где-то совсем близко. День, другой – и я ее найду. Все, что мне надо, - это немного времени. 

- Хорошо, - кивнул Девяткин. – Оставайся. Мы полетим вдвоем.    

  *    *    *

Дождь, начавшийся с утра, не утихал. Радченко прилетел в Северную Каролину после полудня. Дел впереди много, надо все успеть до вечера. В пункте проката автомобилей, расположенный в здание аэропорта, он арендовал на три дня неприметный «Форд». Заехал в хозяйственный магазин, побродив между стеллажей с товаром, выбрал молоток, два рулона скотча, упаковку полиэтиленовой пленки, кое-какие мелочи и рюкзак, куда сложил покупки. 

Затем остановился на площади возле большого универмага и стал ждать. Вскоре перед входом появился пожилой мужчина с бумажной сумкой «Мейсис». Радченко вышел из машины, коротко переговорил со стариком, который был давним приятелем частного детектива из Лос-Анджелесе Питера Брея. Старик пожаловался на плохую погоду и боли в суставах, которые всегда появляются вместе с дождем. Радченко вернулся к машине, сел на заднее сидение. В пакете, завернутый в мягкое полотенце лежал «Браунинг» тридцать восьмого калибра и запасная обойма к нему. Радченко бросил пакет на пол, пистолет засунул под заднее сидение. 

Через полчаса он добрался  до отдаленного отеля, где постояльцам на выбор предлагали номера в гостиничном корпусе или отдельные домики, стоявшие неподалеку от пляжа, отделенные от мира штакетником забора. Вчера вечером Радченко связался с администратором и забронировал один из двенадцати коттеджей класса люкс. Дом стоял в уединенном месте на береговой линии, в ста ярдах от океана. Получив ключи, он осмотрел коттедж, окруженный зарослями магнолии, и остался доволен. Здесь были две просторные спальни, комната отдыха с телевизором и кухня, совмещенная со столовой. Если открываешь окна, слышен только шум дождя и монотонный рокот прибоя. 

Он расстелил на полу большой комнаты пленку, купленную в магазине хозяйственных товаров, оставил на диване рюкзак с инструментом и, вернувшись в гостиничный корпус, заплатил за три дня вперед. Перекусив в ближайшей закусочной, доехал до отеля, где жил прежде и, уезжая в Калифорнию, оставил за собой номер. Он распаковал чемодан, принял душ и постучал в дверь Вадима Наумова. На стук никто не открыл, пришлось приходить еще дважды.

Девяткин прилетел через два часа следующим рейсом. Он взял такси, отправился в кинотеатр и полтора часа просидел в полупустом зале, стараясь следить за сюжетом мелодрамы, но не понял ничего. Он ждал звонка Радченко, но телефон молчал. Девяткин, немного утомленный и разочарованный, вышел из зала, поймал такси и отправился в ресторан. 

Звонок раздался, когда был съеден салат и вот-вот должны были принести рагу из говядины. Радченко сказал, что Вадим куда-то пропал, возможно, придется подождать еще час-другой. Девяткин выпил холодного пива, перекусил и, заглянув в русско-английский разговорник, попросил администратора вызвать такси и поехал в ближайший бассейн.      

*    *    * 

Вадим появился около семи вечера. Он выглядел немного утомленным, но настроение после визита в больницу было отменным. Врач из палаты интенсивной терапии, куда поместили Розу, сказал, что женщина по-прежнему в коме и жива лишь потому, что подключена к аппарату искусственного жизнеобеспечения. Внутреннее легочное кровотечение удалось остановить, но множественные травмы оставляют не так много шансов на благоприятный исход. Внутренние органы и мозг функционируют, организм молодой, пока он борется за жизнь, но что будет завтра, никто не знает.  

После больницы он заехал в дом отца, где была назначена встреча с адвокатом неким Арнольдом Шварцем, пожилым скучного вида мужчиной в очках без оправы. Шварц выразил соболезнования, после чего сослался на дела и свернул разговор, повторив напоследок, что завещание будет оглашено и вступит в силу через месяц. 

Вадим прошелся по отцовскому дому, поговорил со слугами и поваром, предупредив, что следующая неделя для них последняя, пусть ищут другую работу. Чеки они получат в пятницу, к зарплате будет приплюсован небольшой бонус, скажем, тысячу долларов каждому лично от Вадима. Еще удалось осторожно навести справки по поводу старика из соседнего корпуса, торчавшего вчера на балконе. Он жил здесь несколько дней вместе с женой и съехал сегодня во второй половине дня.    

Окрыленный приятными известиями, Вадим совершенно позабыл о приезде Радченко. Когда тот постучал в дверь, Вадим усадил его в кресло и с плохо скрытым торжеством пересказал новости. 

- Роза безнадежна, - повторил он. – Такие дела, мой друг. Такие скорбные дела. А что Джон, он не приехал? 

- Он продолжает поиски жены.

- Ну, бог ему поможет. Через пару дней полицейские выдадут тело моего брата и… 

- Да, да, я уже говорил с хозяином юридической фирмы. Мне досталась черновая работа. Нужно оформить бумаги, чтобы без промедления доставить груз на родину.

- Кто будет оплачивать всю эту музыку? – насторожился Вадим. 

- Павел Сергеевич полностью доверял нашей фирме, мы вели его дела последние шесть лет. И после его кончины нас связывает договор. Там предусмотрены все аспекты взаимоотношений, включая смерть клиента. Все расходы, в том числе за погребение, будут списаны с его счета. Вы получите полную калькуляцию. 

- Ага, - кивнул Вадим. – Если нужно, готов поучаствовать. Деньги не проблема.       

- Этого не требуется, - успокоил Радченко. - Завтра в московских газетах опубликуют некролог. Решат вопрос, где пройдет  гражданская панихида, в Доме литераторов или в другом месте. Надо сообщить двоюродному брату, сестре и близким друзьям Павла Сергеевича, решить вопрос с местом захоронения. Все это сделают наши юристы.         

- Да, мой брат не захотел бы лечь в чужую землю. Он всегда говорил: если что случится, пусть меня похоронят в России. Жаль, я не смогу лететь и бросить горсть земли в могилу. Надо хоронить отца. Наконец кто-то должен позаботиться об этом несчастном существе, о Розе. Господи, столько несчастий. И все в один день… 

- Это ужасно, - кивнул Радченко. 

- Если бы я захотел умереть, то не смог бы. Так много дел, что даже на смерть нет времени. Ни минуты. 

Они поговорили на общие темы, после чего Радченко сказал, что немного устал после перелета и хотел бы посидеть в «Золотом крабе» очень приличном ресторане, в котором готовят отличные стейки и деликатесы из морских продуктов.  

- Не хотите составить компанию?

- Я бы поехал, но дождь… Люблю здешнюю кухню. И, если бы была возможность, не вылезал из ресторанов. 

- Жаль, придется одному. Но мне так и так надо в город съездить. Я абонировал ящик на здешней почте. Туда мне присылают письма из адвокатской конторы. Письма, которые нельзя отправлять через интернет. Кроме того, мой начальник не хочет, чтобы эта почта попадала в чужие руки, даже гостиничному портье или курьеру.  

- С чего такая секретность?

- Есть причины. Сегодня экспресс почтой я получу письмо с подробностями гибели двух человек в доме вашего покойного брата. В Москве мои коллеги платят полицейским за секретную информацию. В сжатом виде мне пришлют все, что нарыла полиция. Плюс несколько фотографий. 

- Вот как? – заинтересовался Вадим. – Надеюсь, ты расскажешь, что к чему?

- При одном условии: ты поужинаешь со мной в «Золотом крабе». Ненавижу выпивать в одиночку. 

Вадим побродил по комнате, вышел на балкон и вернулся.

- Ты говоришь ресторан «Золотой краб»? И там хорошая кухня? Кстати дождь почти закончился. Едва капает.

Через десять минут Радченко подогнал арендованный «Форд» к подъезду гостиницы, Вадим сел на переднее сидение и сказал, что аппетит у него разыгрался зверский. Заехали на почту, Радченко зашел в здание, постоял у абонентских ящиков, вытащил из-под куртки фирменный конверт экспресс почты USPS, в который еще утром вложил фотографии, полученные от Девяткина, и письмо без подписи, сочиненное ночью. Он вернулся в машину, но конверта Вадиму не отдал, сказал, что сначала должен сам прочитать послание. 

*     *     *

Несмотря на непогоду народу в ресторане было много, здесь царил полумрак, четыре музыканта исполняли мексиканскую музыку. Радченко заказал стейк с кровью и бутылку красного вина, Вадим лобстера с соком лайма и двойную водку с лимоном. Пока готовили заказ, Радченко открыл конверт, пробежал глазами текст и протянул листок Вадиму. Тот дважды перечитал письмо и кисло улыбнулся.

- Менты берут деньги за эту информацию? – он округлил глаза. – Она не стоит ничего, потому что давно протухла. Об этом писали в позавчерашних газетах. Здесь нет ничего секретного.  

Фотографии он разглядывал довольно долго. Затем молча вернул их и снова заказал двойную водку. Он выглядел разочарованным и, кажется, жалел о том, что притащился сюда. Вадим пил водку, меланхолично смотрел, как по стеклу ползут крупные дождевые капли, а вдалеке в вечерних сумерках бушуют океанские волны. Он долго хранил угрюмое молчание, наконец, сказал: 

- Хотел выпить за то, чтобы души рабов божьих Павла и Сергея попали в рай. Но подумал и решил не обманывать ни себя, ни тебя. Нет смысла и дальше ломать комедию и разыгрывать из себя скорбящего сына и брата. Это смешно, скорбеть о людях, которых ненавидел всю жизнь. 

Он долго смотрел в даль, о чем-то думал. Радченко решил не лезть с уточняющими вопросами. Вадим хлебнул водки, съел кусочек лимона и сказал:    

- В десять лет меня усыновила семья Наумовых. Поначалу Наумов старший и слышать не хотел об этом, но жена, Антонина Петровна, которую он любил больше жизни и слушался, настояла на своем. Пришлось уступить. Антонина всю жизнь дружила с моей матерью. Они вместе выросли, учились, влюблялись, и эту дружбу сохранили с юности, пронесли через всю жизнь. Родной отец ушел из семьи, когда мне было три года, и потерялся навсегда. Где он, жив ли, - не знаю. Мать подняла меня одна, она работала администратором в московской филармонии, получала небольшую зарплату, где-то подрабатывала, но мы жили очень трудно. Когда у матери обнаружили рак на поздней стадии, Антонина поклялась, что не отдаст меня в детский дом, вырастит и поднимет на ноги. Вот так я оказался в семье Наумовых. Ты знал об этом?

- Я читал небольшое досье, ну, которое мы заводим на всех клиентов. Там было написано про каждого члена вашей семьи. Бывшей семьи. О вас два небольших абзаца. Вы приемный сын. Жили в семье Наумовых с юношеских лет. Что-то в этом роде.

- Для Наумовых я так и не стал родным человеком. Отец меня в упор не видел. Его, такого важного и самовлюбленного, возили на работу на черной казенной машине, летом он отправлял семью на государственную дачу в Завидово и сам наезжал в выходные. Кажется, он родился большим начальником, а кабинет с видом на Старую площадь и высокие связи достались ему по наследству. Это была жизнь ради карьеры и денег.  

- Что ж, у него была хоть какая-то цель, - пожал плечами Радченко. – Карьера и деньги –  это хоть что-то. Большинство людей не ставит перед собой никаких целей и не умеет их достигать.   

- Старший брат и сестра не уставали подчеркивать свое превосходство. Они родные дети, это их отец большая шишка, а я нахлебник, которого пустили в дом из жалости. Они мои благодетели, люди с добрым сердцем, они меня кормят и отдают вещи, из которых вырос Павел. И я должен помнить эти благодеяния, должен каждому приносить тапочки, словно собачонка. Кроме того, Павел мне завидовал, хотя старался это скрыть. Он рос плюгавым и субтильным, а я с юности был высоким и сильным парнем, на которого засматривались девчонки. Он без конца болел, лежал в постели и сморкался в полотенце. А я ходил на лыжах, растирался снегом, поднимал гантели и не знал, что такое простуда. Уже к семнадцати годам мой рост был метр девяносто и вес соответствующий, - одни мышцы и сухожилия. 

- Вам надо было выбрать спортивную карьеру.

- Брось болтать. Какая там карьера… Когда Антонина была жива, соблюдались внешняя видимость приличий, но ее не стало, и жизнь сделалась совсем тусклой. Павел жаловался на меня приемному отцу, а тот крыл меня матом. В восемнадцать лет я решил открыть свое небольшое дело, чтобы заработать и уйти от Наумовых. Попросил денег. Отец ответил, что готов выделить некоторую сумму в долларах, но только под проценты. Скажем двадцать процентов. Не в год, в месяц.  

Радченко присвистнул. Вадим позвал официанта и заказал водку с лимоном. 

- Да, ваше детство и юность не были несладкими.  

- Слабо сказано. В конце концов, я устроился рабочим на стройку, пахал по десять часов. Денег хватало на аренду подвальной комнаты и скудное питание. А ведь все-таки я был подростком. Мышцы и кости болели после так, что после рабочего дня я ложился на кровать и не мог подняться, чтобы перекусить на сон грядущий. Постепенно привык к тяжелому труду. Вадим в это время оканчивал литературный институт, в который его устроил папочка. Друзьями младшего брата были золотые мальчики, о чьих отцах каждый день писали в газетах и болтали по телевизору. Ольга занималась спекуляцией современной живописью. Она вращалась среди богемы и богатых иностранцев, крутила роман с американцем. И уже готовилась к свадьбе, чтобы навсегда уехать в Штаты и больше не возвращаться. До меня никому не было дела, рядом ни одной родной души. Я рос как сорная трава. 

- Но вы вышли в большие люди.

- Только своим трудом, а не хлопотами папочки. Тот вспомнил обо мне неожиданно, когда его выперли с работы. Хотели отдать под суд за расхищение государственной собственности, но решили, что публичный скандал, который затронет сильных мира сего, никому не нужен. На фоне глубокого нервного расстройства у Сергея Марковича начался диабет. Любимых родных детей не оказалось рядом. Ольга уже жила в Америке. Павел переехал в Питер, на просьбы отца вернуться, отвечал, что ему некогда, он якобы книгу пишет. Кажется, в ту пору он перетрахал всех местных шлюх и превратился в законченного алкоголика. И тогда приемный отец позвал меня. И я пришел по первому же зову, я хотел забыть обиды. Снова поселился в его доме и старался скрасить его существование. Не знаю, удалось ли мне это. Сергей Маркович не изменился, остался надменным жлобом, чьи мысли крутятся вокруг денег и земных благ. 

- Вы сказали, что его выгнали с работы? 

- В то время Россия разваливалась на части, бесхозными оставались огромные куски бывшей государственной собственности. Их можно было купить по дешевке или прикарманить задаром. Наумов хорошо поживился. Он имел доступ к государственным активам, на его месте только ленивый не стал бы мультимиллионером. Старик через подставные фирмы перевел деньги за границу. Но после того, как его вышибли с работы и едва не отдали под суд, впал в меланхолию. 

Даже богатство не утешало, ему казалось, что жизнь прожита зря. Он хандрил, мог днями лежать на диване или лапать домработницу. Я жил со стариком под одной крышей два года. Наумов даже по-своему привязался ко мне, хотя сомневаюсь, что он вообще был способен на человеческие привязанности. Он часто повторял, что родные дети бросили его. Все деньги он оставит мне одному, - и это справедливо. Но скоро он забыл о своих обещаниях. Ольга, к тому времени сменившая двух американских мужей, звала отца в Америку. Он долго думал и уехал… Решил: жизнь идет к концу, почему бы не скрасить последние годы, путешествуя по миру и попивая «Маргариту».         

Из ресторана вышли, когда стало совсем темно. Радченко подогнал машину, пока Вадим, сытый и хмельной, курил под навесом. Как обычно он сел впереди, рядом с водителем и, не выпуская изо рта тлеющей сигареты, начал рассказывать анекдот. Машина двинулась, с площади свернула на дорогу, на мокрый асфальт лег свет автомобильных фар. Вадим не успел закончить рассказ, в затылок ткнулся ствол пистолета.

- Только дернись, - сказал Девяткин. – И пуля твоя. Сиди спокойно, гад, и останешься цел. Теперь наклонись вперед и пригни голову к коленям. Руки на колени. 

(Продолжение здесь)     

Все уже опубликованные главы - здесь