Продолжаем публикацию нового произведения Галима Шаграева из цикла "Свирепая нежность" - "Станция". Сегодня мы публикуем Письмо десятое из двенадцати, составляющих новую книгу уже хорошо знакомого нашим постоянным читателям автора.

Станция

или Двенадцать писем сокровенного человека

Письмо десятое

ПЕСНЯ

— Здравствуй, дружище!

— Привет, дорогой!

— Как поживаешь?

— Если отвечать по-русски, прозвучит неприлично, если по-японски — хе-ро-ва-то. Видишь, где оказался?

Друг обвел печальными глазами больничную палату и рассказал притчу.

...Шел через пустыню путник.

Нес с собой провианта, чтобы хватило на весь путь в десять дней.

На пятый день встретил умирающего от жажды человека.

— Помоги! Мне нужен всего глоток воды, — обратился к путнику умирающий.

— Не могу: все рассчитано на одного, — ответил путник, — а ты до цели, увы, дошел.

И ушел.

И — ни разу не обернулся.

Через два часа встретился путнику оазис.

Журчала вода.

Пели птицы.

Укрывала всех от палящего солнца благодатная тень деревьев, и были веселы люди.

И устыдился путник: надо было помочь умирающему.

Вернулся.

Поздно...

И понял тогда путник: он не сделал того, что мог сделать.

— Наверное, все нужно делать вовремя, — подвел черту своей притче друг.

То, что сказал после, удивило:

— За других не ручаюсь, но мы с тобой живем, похоже, остаточным дыханием.

И уже не сказал, а скорее выдохнул:

— Когда же мы найдем свой оазис!

И как-то незнакомо-жестко посмотрев на меня, то ли спросил, то ли ответил:

— Человек неисчерпаем, не так ли? Только кто бы подсказал, где взять мужество? Я, грешный, думаю, болезнь моя — следствие очень опасного сочетания правды и неправды наших дней: одно неотличимо от другого, такова, увы, реальность.

Тряхнув головой, как бы отбрасывая докучливые мысли, спросил:

— Как это у Александра Кушнера: «Времена не выбирают, в них живут и умирают»? Скажи, — его горячая кисть касается моей, — не много ли мы потеряли?

Смотрел друг очень внимательно, думая, говорить или нет, и признался:

— Я иногда чувствую себя эмигрантом в своей же стране!

От неожиданности я перестал выставлять на тумбочку принесенные продукты и удивился: человек, который не ведал что с ним будет завтра, страдал не столько от болезни, сколько оттого, что, будучи в своей стране, вынужден представлять себя за ее пределами.

И скорее спросил, чем ответил:

— Эмигрант в своей стране?! Это, мой золотой, что-то новое. Хотя, что в этом мире ново?.. Только, скажи-ка мне, куда ты денешься от себя? В Дойчланд, чтобы тосковать о фатерлянде? В Америку, чтобы голосить о своей Жмеринке?

И, попав в русло продуманной до меня мысли, добавил:

— Нам с тобой биографию ломали? Ломали. Уродами или идиотами не стали? Не стали и, думаю, не станем. Мы с тобой уже не большие мальчики, а сердитые мужчины и можем сами нарисовать оазис. Представь: солнце — бриллиант, а звезды — алмазы над головой. Что такому оазису достоинства многих царств мира? То-то и оно... Не дрейфь, никуда мы не денемся... Как это ты сказал: «Живем остаточным дыханием?» Насколько помню, остаточное дыхание — разница между вдохом и выдохом. Не есть ли та разница суть первородно вдохнутого в нас дыхания? Нам с тобой мало что нужно… Деньги — пыль, водка — дрянь, секс — дело мокрое — всегда кончается ванной, а главное — крышка гроба не имеет багажника...

И, неожиданно получив долгожданное облегчение, предложил:

— А давай споем. Нашу. Любимую…

— А давай, — откликнулся друг.

И мы тихо, в четверть тона, запели:

Черный ворон, черный ворон,

Что ты вьешься надо мной?

Ты добычи не дождешься,

Черный ворон, я не твой!

Что ты когти распускаешь

Над моею головой?

Иль добычу себе чаешь?

Черный ворон, я не твой!

Палата слушала, затаив дыхание.

— Спасибо, что пришел.

Друг с благодарностью посмотрел на меня, и снова признался:

— Диагноз плохой. Компьютерная томография показала: позвоночный диск сместился в позвоночный канал. Я висел на волоске: мог запросто стать обездвиженным, но Создатель, видимо, милостив: подсказал через одного человека об этой клинике. Мою операцию тут поставили на поток. Все, что останется — шрам на позвоночнике длинной от силы в десять сантиметров, но, знаешь, страшно... Завтра утром...

И, недоговорив, сказал о том, что волновало больше:

— На всякий случай, если мои вдруг позвонят, чтобы звука не проронил, понял? Я ориентировал их на день позже. Хорошая собака своей смерти не кажет, не так ли? Вот и я сначала о плохом подумал. Представляешь, послезавтра жена и дочь приходят, а я — как новенький!

И попытался изобразить улыбку, но вышла смятая гримаса плохо скрытой боли.

(продолжение здесь)

Читайте также:

"Станция. Письмо первое"

"Станция. Письмо второе"

"Станция. Письмо третье"

"Станция. Письмо четвертое"

"Станция. Письмо пятое"

"Станция. Письмо шестое"

"Станция. Письмо седьмое"

"Станция. Письмо восьмое"

"Станция. Письмо девятое"