Ревность. Глава 22 (начало книги здесь) 

Полицейские оказались людьми вежливыми. Один, плотный мужчина с обрюзгшим лицом и трехдневной щетиной, назвался сержантом Гарри Гренджером. На вид можно было дать лет сорок пять. В недорогом костюме и старомодных ботинках, он выглядел так, будто вылез из сундука с нафталином, где просидел последние четверть века. Другой полицейский в штатском представился Брюсом Левином, лейтенантом из отдела по расследованию убийств. Этот был худощавый и высокий, одевался модно и щеголял тонкими усиками. 

Допрос Вадима проводили в комнате, которая совсем недавно служила покойному брату кабинетом. Лейтенанту Левину на месте не сиделось, он часто выбегал в соседнюю комнату, плотно закрывая за собой дверь, и возвращался через несколько минут, потирая руки, будто они замерзли. Сержант Гренджер сидел на небольшом диванчике, потому что в кресле ему было тесновато, он задавал вопросы и мелким подчерком записывал ответы в толстый блокнот. 

Он никуда не торопился, говорил медленно, стараясь, чтобы Вадим правильно понял, о чем его спрашивают, хотя Вадим в самом начале беседы заявил, что по-английски говорит свободно. Начали, как водится, с общих вопросов, время и место рождения, место работы, состав семьи… Затем перешли к умирающему отцу, его завещанию. Вскользь затронули отношения, сложившиеся между братьями. Наконец добрались до трагических событий сегодняшнего утра. 

- Роза позвонила в четыре тридцать, сэр, - Вадим, вжившийся в роль скорбящего родственника, комкал в руках носовой платок и подносил его к сухим глазам. – Она сказала, что слышала подозрительный звук, похожий на хлопок петарды. Она пользовалась мобильным телефоном, разговаривала из ванной комнаты, потому что боялась выйти в темную спальню. Ей казалось, Павел что-то сделал с собой. Голос дрожал, она всхлипывала. Я сразу поверил, что это не пустые страхи.

- Почему вы решили, что эти страхи не пустые? – Гренджер был заинтригован. – Тому была конкретная причина?  

- Понимаете ли, сэр… Тому был целый ряд психологических причин. Последнее время брат пребывал в депрессии, он заложил дом, потерял много денег, играя в карты, его книги не покупали на родине. Он впал в отчаяние. Кризис среднего возраста, плюс финансовые и творческие неудачи. В доверительных беседах со мной он повторял, что исписался, кончился как литератор. Не способен даже сделать небольшую повесть для детишек, не то что серьезный роман. Да, Павел рассчитывал получить какие-то деньги после кончины отца. Это отчасти решало его финансовые проблемы. Но главная проблема – причина глубокой депрессии брата – все же иная. Это затянувшийся творческий кризис. Только представьте: мастер художественного слова, известный писатель вдруг сознает, что больше ни на что не способен. Это настоящая человеческая трагедия.    

- Брат когда-нибудь говорил с вами о самоубийстве? Или что-то в его речи проскользнуло такое, что навело вас на тревожные мысли.

- Павел не раз возвращался к этой теме. Он говорил, что жить не хочется. Говорил, что с этим балаганом, называемом жизнью, давно пора кончать. Но я не воспринимал его слов всерьез. Мне казалось, это лишь последствия депрессии. Это скоро пройдет. 

Вадим протер платком сухие глаза и высморкался. В комнату вошел лейтенант Брюс Левин. Он остановился в стороне, прислушался к разговору и сказал своему коллеге:

- Только что звонили из больницы: она жива. В смысле, Роза Наумова пока жива. Все-таки четвертый этаж – это не четырнадцатый. Она в коме, но врач сказал, что шансы есть. 

Гарри Гренджер кивнул и что-то пролепетал в ответ. Вадим подумал, что эта чертова баба – живучая, как змея. Чтобы прикончить такую гадюку, надо десять раз ей бутылкой по голове шарахнуть, а потом три раза сбросить с балкона. И после этого у нее еще будут шансы… Остается надеяться: если змея и выживет, то ничего не сможет вспомнить. А если сможет? В ответ на доброе известие Вадим кивнул и сдержано улыбнулся. Левин сделал пару кругов по комнате и снова исчез за дверью.   

- Но вернемся к звонку покойной Розы. Что вы ей ответили?

- Сказал, что скоро буду. Несколько минут ушло, чтобы собраться. Я оделся, вышел из номера, спустился вниз. Дверь была приоткрыта. И я вошел. Было темно, свет был потушен во всех комнатах, шторы задернуты. Мне стало не по себе.     

Вадим сидел в мягком кресле напротив дивана, который занимал сержант полиции. С этого места хорошо виден второй гостиничный корпус и балкон того проклятого старика, который мог стать свидетелем убийства. Время от времени Вадим помимо воли бросал взгляд на балкон. Старик появился как всегда неожиданно. Все тот же длинный синий халат, седые волосы зачесаны назад, физиономия мрачная, задумчивая. Прикурив сигарету, старый черт надел очки и стал пялиться на противоположный корпус. Кажется, будто он смотрит именно в эти окна и видит Вадима, сидящего посередине комнаты. 

На балконе появилась женщина неопределенных лет, что-то сказала. Старик коротко ответил, показал пальцем на противоположный корпус. Вадим выругался про себя. Возможно, старик все видел, но не решается обратиться в полицию. Видел или нет, как узнаешь? Кажется, у этой проблемы есть только одно простое и логичное решение. Вышвырнуть с балкона старика, а заодно уж и его бабу.    

- Продолжайте, сэр, - сказал полицейский.

- Да, да… Я нащупал выключатель. Когда свет загорелся, увидел, что гостиная пуста. Мне в голову не пришла мысль выглянуть на балкон. В спальне было темно. Когда свет загорелся, я увидел Павла, лежащего на кровати, кровь на подушке. Подошел ближе, мне казалось, я еще смогу чем-то помочь. Крови было немного. Я залез с ногами на кровать, приподнял его голову. Мне очень тяжело говорить…

Вошел лейтенант Брюс Левин, не сказав ни слова, он сел в сторонке на стул. Положил на колени тетрадь, в которой Павел делал записи и рисовал картинки крестов и надгробий. Лейтенант неторопливо переворачивал страницы, подолгу рассматривал рисунки, кивал головой, как-то криво усмехался и беззвучно шевелил губами, словно спорил с самим собой.            

- Я понимаю, сэр, что вам довелось пережить тяжелое потрясение, - сказал Гарри Гренджер. – Но все-таки постарайтесь вспомнить, что было дальше.

- Некоторое время я сидел на кровати, словно впал в ступор. У меня заболело сердце. Розу увидел позже, минут через десять. Сначала я позвал ее. Затем заглянул в каждую комнату, вышел в коридор. Никого. И только позже заметил, что балконная дверь приоткрыта. Роза безумно любила моего брата. Она чувствовала, что с Павлом что-то происходит. Он переживает тяжелый эмоциональный кризис. Отсюда ссоры между ними, размолвки… Она так переживала за него, что, бывало, она прибегала в мой номер ночью, чтобы рассказать, что с Павлом что-то не так. Она говорила: если с Павлом что-то случится, я не переживу. Это была настоящая большая любовь, про которую теперь можно прочитать разве что в книгах. Господи, я до сих пор не могу поверить в то, что случилось.

Допрос продолжался еще часа полтора, полицейские разными словами формулировали одни и те же вопросы, словно ожидали, что Вадим собьется или начнет противоречить самому себе, и его можно будет подловить на слове и прижать. Наконец лейтенант Блюс Левин отпустил его, предупредив, что следствие только начато, Вадим не должен куда-либо уезжать, не уведомив полицейских. Поднявшись в номер, он принял душ, упал на кровать и уснул глубоким сном праведника. 

Телефон зазвонил, Вадим сел на кровати, взглянул на часы. Казалось, он и пяти минут не проспал. А на самом деле почти два часа. На проводе была та же сиделка, с которой он разговаривал утром.

- Вадим, ваш отец… У него случился сердечный приступ. Он умер до приезда врача. А врач… Он сказал, что перезвонит вам через полчаса.  

- Господи, - прошептал Вадим. – Господи…   

Он дал отбой, вошел в ванную и включил душ. Еще недавно казалось, что это известие он воспримет легко. Но вышло наоборот, на душе почему-то было горько и тоскливо. Он торопил события, он ждал этого известия последние дни и недели, но оказался к нему не готов. По сердцу что-то царапнуло, задело за живое. 

Подумалось, что отец был неплохим человеком. Одиноким, замкнутым. После кончины жены ему не с кем было словом переброситься, не с кем поделиться печалями и радостями. У него не осталось близких друзей, а родственники в России – это так, одно название. Двоюродный брат, сестра… Но по существу чужие люди. Отец надеялся увидеть в детях свое продолжение, мечтал понянчить внуков, но ничего не сбылось, а деньги не принесли ни счастья, ни радости. Наследники, слетевшиеся к смертному одру, больше похожи на воронье, чем на людей.           

*     *     *

Девяткин прилетел в Лос-Анджелес в пять вечера. Радченко, встретил его в аэропорту, довез до гостиницы и по дороге выслушал рассказ о московских событиях, трагический и загадочный. Это повествование дополняло и подтверждало информацию, полученную от детектива Питера Брея и от Роберта Милза. 

Если сложить воедино всю информацию, можно придти к следующим выводам. Ольга не успела обналичить дорожные чеки, не успела ни с кем встретиться, даже по телефону не поговорила. Получалось, что ее выманили из Америки в Россию только для того, чтобы убить. И выбрали интересное место – дача старшего брата Павла. Иван Козлов - хозяин антикварной коллекции, которую Ольга надеялась купить, скорее всего, персонаж мифический, его не существует в реальной жизни. Как не существует и антикварной коллекции, однако Ольга была уверена в обратном.  

Общая картина более или менее ясна. Однако оставался ряд вопросов, например, откуда Ольга узнала о существовании Козлова? Между ней и продавцом коллекции был посредник, которому она доверяла. Что это за человек? 

Если предположить, что все это провернул Вадим Наумов, то вопросов возникает еще больше. Например, как он сумел все так ловко устроить? И еще: каким образом Ольга планировала переправить свои приобретения в Америку, ведь на это нужно официальное разрешение властей. Получить такое разрешение трудно, практически невозможно, по закону антиквариат запрещено вывозить из страны. Эти вопросы ждут ответов.  

- Самое трудное - сообщить Джону, что его жена убита, - сказал Радченко. – Даже не представляю, как это сделать. 

- Я все скажу сам. А ты переведешь. 

Девяткин сам плохо представлял, как лучше выложить трагическое известие, поэтому отложил размышления на потом. По приезде он заперся в номере, и, даже не распаковав чемодан, принял душ. Затем сварил в кофеварке кофе без кофеина, включил кондиционер на полную мощность, занавесил окна плотными шторами и рухнул на кровать. 

Сейчас в Москве глубокая ночь, надо вздремнуть хотя бы пару часов, чтобы голова лучше соображала. Уже засыпая, он подумал, что номер в этой недорогой гостинице куда лучше и уютнее его холостяцкой берлоги, пропахшей пылью и табаком, с видом на двухметровый забор, изрисованный похабными рисунками, исписанный неприличными словами, и на диспансер для больных туберкулезом.

Он проснулся через четыре часа, надел новые летние брюки и рубашку, измявшиеся в чемодане, достал папку с документами. Вошел в номер Радченко, занял кресло напротив кофейного столика, хлебнул виски со льдом и съел бутерброд с мясом индейки под майонезом, заказанный в ближайшей закусочной, - и почувствовал, что оживает после трудного и долгого перелета через Атлантику. Он прикидывал, с чего начать разговор с американцем, который придет с минуты на минуту, но ни одной дельной мысли в голову не пришло. 

Девяткин выпил еще порцию виски, съел второй бутерброд и решил, что надо действовать напрямик, без подготовки, выложить вес как есть. И сразу почувствовал себя увереннее. 

*     *     *

Когда пришел Джон, поговорили о капризах погоды, о близости к Лос-Анджелесу жаркой пустыни и ценах на авиабилеты. Джон, чувствуя недоброе, нервничал, тер шею, будто ее сдавливал ворот рубашки, и покашливал в кулак. 

- Похоже, я привез вам плохие новости, - перешел к делу Девяткин. – Недавно в одном из подмосковных поселков, где находится дом вашего родственника, Павла Наумова, был обнаружен труп женщины. 

Девяткин и сам нервничал, говорил сбивчиво и несвязно. Радченко переводил быстро и точно.  

- Точнее, там нашли два трупа, мужчину и женщину, - продолжил он. – И нашли их не просто в поселке, а прямо в доме Павла Наумова, точнее, в подвале. Жертвы были застрелены с близкого расстояния, почти в упор, трупы залиты бетоном. Московский уголовный розыск провел расследование убийства. 

Девяткин, сбиваясь на второстепенные детали, рассказал все, что знал, пропустив некоторые натуралистические подробности. И добавил, что убийство заказное, найден его исполнитель, а также посредник, оба задержаны и дали признательные показания. Обвинение будет предъявлено им в установленный законом срок. Есть основания полагать, что заказчиком убийства выступал Вадим Наумов. 

Радченко перевел и отвел взгляд, на Джона было жалко смотреть.   

- Убитая женщина – моя жена? - голос Джона дрогнул. – Это Оля? 

- Это она, - кивнул Девяткин. – Мне очень жаль.

Некоторое время Джон неподвижно сидел на крае стула и смотрел в дальний угол комнаты. Затем ожил, кашлянул в кулак и спросил: 

- Но почему вы так уверены, что жертва - именно Ольга? Вы же сказали, что убийца не заглянул в ее документы. И сжег паспорта в камине. Кроме того, тело не опознано родственниками. 

- Джон, наберитесь мужества, - ответил Девяткин. – Следствие установило, что жертвы -  именно Ольга Уолш и ее спутник некто Чарльз Тревор.

- Тревор, – как эхо Джон. – Черт, что он там делал?

- Ваша жена в разговоре со своим будущим убийцей обмолвилась, что Чарльз очень авторитетный специалист по русскому прикладному искусству, ювелирным украшениям и живописи. Я думаю, что он прилетел в Россию, чтобы оценить некую коллекцию антиквариата.     

Джон тяжело вздохнул. Еще вчера он мечтал лично расправиться с Тревером, кастрировать его, посадить в инвалидное кресло или убить. Эти кровавые планы воплотил в жизнь другой человек. Джон был разочарован и не мог скрыть этого, он облизнул губы кончиком языка. В мучительную смерть Тревора он был готов поверить сходу, не требуя доказательств, не задавая лишних вопросов, но в смерть жены верить отказывался.

- Я сердцем чувствую, что Ольга жива, - сказал он. – Понимаешь, пока тело не опознано, нельзя утверждать, что человек погиб.

Ожидая, когда Радченко переведет его слова, он внимательно смотрел на русского полицейского, словно хотел увидеть, что Девяткин сам сомневается в своих утверждениях, но не увидел сомнений, - полицейский отвечал твердо, не раздумывая ни секунды.          

- Ольга была зарегистрирована на паспортном контроле в аэропорту Лос-Анджелеса, - сказал Девяткин. – Мы проверили это через авиакомпанию, выполнявшую рейс. В самолете находилась именно Ольга. В Москве она сама подошла к Лоресу. 

- Любой человек может что-то перепутать… Ошибка не исключена. Тело-то не опознано. 

- Насчет опознания… Не хотел об этом говорить, но приходится. Даже вы вряд ли не смогли бы сразу опознать Ольгу. Убийца размолотил кости лица молотком. Кроме того, труп неделю пролежал в подвале. Начались гнилостные изменения. Наверное, в жизни вы насмотрелись всякого. Но это зрелище может разбить ваше сердце. Вот фотографии. Их сделали в судебном морге, перед вскрытием.  

Теперь Радченко переводил медленно, тщательно подбирая слова. Девяткин открыл папку, вытащил большой почтовый конверт и положил на стол. Морщины на лбу Джона сделались  глубже, губы сжались в тонкую серую полоску, веко правого глаза задергалось. Он вытащил фотографии и стал разглядывать их одну за другой. Смотрел и складывал на столе аккуратной стопкой. Его лицо оставалось непроницаемым, пальцы едва заметно дрожали. Положив последнюю фотографию, он взглянул на Девяткина и сказал:

- Это не Ольга. Это совсем другая женщина. 

Радченко перевел. Девяткин удивленно вскинул брови и почесал переносицу.

- Я предупреждал, что ее трудно будет узнать. 

- Это не Ольга, - повторил Джон. – Да, это ее рост, фигура похожа. Но Ольга более стройная. У нее волосы совсем другие, и цвет и длина. 

- Я же говорю, тело пролежало в подвале неделю, - покачал головой Девяткин. – В таких случаях всегда так: кажется, что фигура располнела или наоборот сделалась суше, тоньше. Но это все-таки она. Волосы залиты кровью, спутаны. Трудно определить их цвет. Лица по существу нет. Не тешьте себя пустыми надеждами, Джон.  

- У Ольга не было крупной родинки под правой грудью. Не было татуировки красной розы на левом плече. Ольга удаляла волосы на лобке. Есть еще целый ряд отличий. Я знаю, кто эта женщина. Ее тоже зовут Ольга, фамилия Моулиш.

- Откуда такая информация? – Девяткин достал платок и промокнул лоб. – Ну, что это именно Ольга Моулиш? 

- Я длительное время состоял с этой женщиной в интимных отношениях. Поэтому знаю все ее родинки и татуировки… Она старший менеджер нашего магазина в Нью-Йорке. Русская, живет в Америке последние шестнадцать лет. Была замужем за американцем, от которого остались только неприятные воспоминания, пустые бутылки из-под виски. И еще эта фамилия.     

- Но каким образом эта Ольга номер два зарегистрировалась на рейс авиакомпании? Она что, чужой паспорт показала? 

- По правилам здешних авиакомпаний, на рейс могут попасть люди, в фамилии которых допущены три ошибки. Ну, есть лишние буквы, или они пропущены, или заменены на другие. Понимаете, в Америку прилетают сотни миллионов иностранцев, фамилии попадаются такие трудные, что произнести правильно или написать без ошибок, - просто невозможно. А ведь многие делают заказ на билеты по телефону. Отсюда еще больше ошибок. Ольга заказала билет, а сама полететь не смогла. Позвонила в компанию и выяснила: менять билет на новое имя нет надобности. Это только лишняя волокита, потеря времени и лишние деньги. Вместо моей жены по ее билету полетела Ольга Моулиш из Нью-Йорка. Одно имя, а фамилии похожи.  

- Куда же делась ваша жена? – Девяткин пребывал в замешательстве.

- Не знаю, - Джон пожал плечами. – Но мы это скоро выясним.

(Продолжение здесь)     

Все уже опубликованные главы - здесь